Если бы можно было передать Гектору свои мысли, я бы облекла их в такую форму: «Старина, ты посмотри на это лицо!» Выражение на нем изменилось моментально, как если бы нашего официанта хлопнули по плечу в студии актерской импровизации. Покер – не его игра, уж это точно.

– Детектив, гм, Меркадо, скажите, пожалуйста, это в связи с чем? Это надолго? Я ведь очень занят. Мне работать надо, – прошептал он.

– Зашла поговорить об убийстве Марии Анжелы Доминго, – объяснила я.

– Никогда о такой не слышал.

– Не слышали?

– Нет.

– Так ее в морге назвали. Доминго – потому что тело обнаружили в воскресенье.

Он нахмурился, начал постукивать ботинком по полу. На верхней губе выступили бусинки пота. Господи, да что ж это с тобой такое? Остаток жизни в тюрьме провести хочешь, Фелипе? Успокойся. Не колись ты так просто, хотя бы сделай вид, что это я тебя с трудом расколола.

– Не понимаю, о чем вы, – произнес он наконец.

– В самом деле?

– Не понимаю. И мне это не нравится. Кто это вас надоумил? Вы, наверно, выпить хотите за счет заведения или, может, еще чего-нибудь?.. Что ж, выпейте и уходите. Мы поддерживаем с полицией хорошие отношения. – Он поднялся на ноги. – А теперь, с вашего позволения…

– Сядьте на место.

Он продолжал маячить над столом.

– Я сказала: сядь.

Он не вздрогнул, а скорее подпрыгнул, и не столько сел, сколько осел на стул. Лучше бы снять это на видео, Диас, потом материал пригодится нам в суде.

– Мы сопоставим ДНК ребенка, твоей подружки и, разумеется, твою, это вопрос времени, – сказала я.

Видно было: он судорожно соображает. Жадно отхлебнул воды.

– Закон знаешь? – спросила я.

Он покачал головой.

– Кто первым признает себя виновным, может стать свидетелем со стороны государства против остальных, – поведала я.

Его это, по-видимому, не убедило.

– Мы не знаем, как она умерла. Пока. Не знаем подробностей. Может быть, смерть была случайной? Вы же оба молоды. Может, ты и сам не знал, что делаешь. Откуда тебе знать, как ухаживать за малышами? Ну же, Фелипе! Ну же! Нам ни к чему губить жизнь двум молодым людям. Ни к чему прятать тебя за решетку на двадцать-тридцать лет. Государству это в целое состояние обойдется. Ничего такого нам не надо. Мы хотим лишь знать правду. Истину. Только она нас интересует.

Я, не сводя с него глаз, сделала глоток слабого мохито.

Он уже попал на крючок, да, но все же не на сковородку.

Самое время было поиграть в другую азартную игру.

– Марту мы арестовали несколько часов назад. Надо было взять ее первой. Она как будто нисколько этому не удивилась. Ее отвезли в другой административный округ, так что всех деталей я пока не знаю, но узнаю со временем. Интересно, что она сейчас о тебе рассказывает?

Глаза у него засверкали. Я поняла: он колеблется. Если расколется, то сейчас.

Но я ошиблась, он не проронил ни слова.

Вместо этого он сжал кулак и стукнул им по столу. Телефон подскочил и свалился на тротуар. Парень-попрошайка выбежал из тени, схватил его, но не умчался в темноту, а отдал мне. Да. Хороший мальчик. Вот так это делается, Фелипе. Это называется ненавязчивая реклама. Сунула парню долларовую купюру и проверила, не прервалось ли соединение с Диасом. Нет, ничего с телефоном не случилось.

– Что она говорит о тебе? Ее спрашивают: кто это? Должно быть, ты. Мать такое со своим ребенком не сделает.

– И вы в это верите? – прошептал он так тихо, что микрофон телефона, вероятно, не сумел уловить его слова.

– А как это было? Расскажи мне. Позволь тебе помочь. Что она заставила тебя сделать?

Он закрыл глаза и поднес кулаки к вискам.

– Вы нашли тело? – спросил он.

– Ну конечно. Маленькая Мария Анжела.

– Мне разрешат на нее взглянуть?

– Да, имеешь полное право, ты же отец.

Он кивнул, судорожно вздохнул и, прикрыв глаза, выпалил:

– Да. Я ее отец. Хоть Марта и говорила, что отец кто-то другой. Что стало с тем парнем? А? Не верьте ничему из того, что она говорит. Ничему. Это она. Она. Я ничего не делал. Она была… Это она убила. Я не имею к этому никакого отношения. Никакого. Я пришел, малышка уже была мертва. Я всего лишь избавился от тела. Даже не просил ее это сделать. Вы должны мне верить. Я ее не просил. Зачем мне? Мы бы справились. У меня есть работа, здесь. У нас все было бы нормально.

Он открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

– Она убила малышку? – уточнила я.

– Да.

– Как?

– Утопила ее… в ванне. Мне пришлось отвезти тело в Ла-Сейбу. Вы должны мне верить, я не имею никакого отношения к убийству. Ведь вы же мне верите, правда? – Его голос прерывался от волнения. Того гляди свихнется.

Надо было подтолкнуть его еще разок-другой.

– Это ты задумал? Сама бы она не решилась. Это, наверно, ты ей велел.

Глаза у парня сделались размером с бейсбольную рукавицу.

Слезы хлынули, как из водопроводного крана.

– Нет! Нет! Вы, наверно, меня не слушали. Я ей не говорил нич… ничего ей не говорил. Это все она. Все она. Безумие какое-то!

– Почему рождение ребенка держал в секрете? – осторожно спросила я.

– Это она так хотела, – ответил он, всхлипывая. – Умоляла держать в тайне. И я держал. Прости меня Господь.

– Ты принес живого ребенка. Потом через некоторое время вышел из квартиры. Что было потом? Она позвонила тебе и сказала, что убила его?

– Да. Именно так и было. Меня там не было. Я был на работе. Она позвонила. Я пришел домой, малышка была мертва.

Я сочувственно кивнула.

– Вы ведь мне верите, правда? – спросил он, хватая меня за руку.

– Да, я верю тебе. Ла-Сейба, – повторила я, четко произнося слова. Насколько я знала Гектора, прежде чем я успею допить свою порцию мохито, он отправит туда водолазов с подводными фонарями.

Немного отодвинув стул от стола, я высвободила руку из крепких пальцев Фелипе. Он поник, опустил голову на покрытую пятнами столешницу черного дерева и продолжал лить слезы в три ручья. Жалкое зрелище. Чего он от меня хотел? Чтобы я его по спине похлопала? Обняла?

– Так она убила ребенка, а ты спрятал тело? – уточнила я на всякий случай, придвигая телефон к нему поближе.

– Да, да, да! – не очень внятно отозвался он.

Что ж, с задачей я справилась. Повернулась на крутящемся стуле, чтобы дать сигнал ребятам на углу. Подняла два пальца вверх, и почти тотчас двое в форме вышли из машины, на которую я до сих пор не обращала внимания.

Парень-попрошайка исчез.

Фелипе смотрел, как полицейские перелезают через ограду вокруг патио. В глазах у него плескалось отчаяние, они бегали по сторонам. Вдруг он схватил за спинку тяжелый металлически стул.

Черт!

Перед моим мысленным взором пронеслась картина дальнейшего развития событий: перевернутые столы, Фелипе поднимает стул и ударяет меня по голове, расплющенная глазница, выбитые зубы, кровь во рту, я судорожно лезу в сумочку за пистолетом, еще один взмах стула, откатываюсь в сторону, пистолет уже в руке, спуск – две пули у него в животе.

После такого обычно не выживают.

– Даже и думать не смей, – решительно проговорила я.

Он выпустил стул.

– Пожалуйста, – залепетал он, пытаясь схватить меня за руку, но я руку отдернула, и он сжал в кулаке воздух.

Наконец один из полицейских в форме кладет руку ему на плечо. Фелипе отшатывается.

– Знаете, где я был, когда она позвонила? – спросил он.

– Где?

– В соборе.

Я удивленно подняла бровь.

– Да. Да. Это правда. Я был в соборе. – Он указал на здание у меня за спиной.

– Просил о прощении?

– Нет-нет. Нет. Вы все неправильно поняли. Перед моим уходом ребенок был жив. Это она. Она убила. Утопила ребенка.

Полицейские воззрились на меня, как бы спрашивая: «Попробует удрать?» Я пожала плечами. Теперь пусть сами с ним разбираются.

– Пошли, – сказал один из них, пристегивая Фелипе к себе наручниками.

С удивительной оперативностью на площади появилась старая мексиканская «хулиа» – тормоза визжат, фары сияют, но, поскольку дело происходило в старой части Гаваны, сирена молчала.