РЕЦЕНЗИЯ НА ПОВЕСТЬ В. МАКАНИНА «ПРЯМАЯ ЛИНИЯ»
Для меня нет вопроса — печатать или не печатать эту рукопись в нашем
журнале.
По-моему, автор — человек очень, по-настоящему,
по-современному талантливый. Я очень порадовался, что к нам в прозу
пришла такая свежая, интересная вещь. Вещь удалась. В целом вещь
удалась, хотя кое-что надо бы перекорежить.
Перед тем, что я выскажу свои
соображения по перекореживанию, хочу сказать, что печатать «Прямую
линию» надо никак не откладывая. Ее надо печатать сразу же, как только
автор сделает кое-какую правку.
1. Категорически против смерти героя. Это женственность и мелодрама.
Это — подтверждение тем слабым, провальным местам в повествовании,
когда Белов сам себя, бедненького, жалеет и смотрит на себя со стороны.
Это — не от его характера, это, по-видимому, от яростного желания автора
самовысказаться в полной мере и сразу. Увы, так не получается. Словом, не
надо повторять ни Экзюпери (Ночной полет), ни Уилсона (Брат мой...) Не
знаю почему, но две эти ассоциации сразу же у меня возникли. Очень
просил бы автора как-то это переколпачить. Готов дискутировать с ним в
устной форме.
2. Что-то странное получилось с Костей в конце. Я принимал всю вещь
целиком, поэтому не могу разложить на составные части очень удачный
образ Кости, но тем не менее ощущаю каким-то собачьим чувством — что-то не то с Костей в самом конце. М.б., мне мешало его упоминание про
суд? М.б., эту тему исключить в НАЗВАНИИ. Бутылки вина (не одна, а
очень точно — две) — хороши, только суд
бы убрать вообще. Не убежден, как быть с объявлением женитьбы. Это от
кинематографа. Не надо.
3. В самом конце герой много обращается к детству. Он ГОВОРИТ, что
не слышит полковника, ему, мол, ничего не важно и т.п. Во-первых, не надо
автору кокетничать. Лучше это выражать еще тремя эпизодами детства,
вроде повешенной собаки, к «дети, смотрите, брат умирает», но — только
такого накала, не меньше. Пряник в первый день войны не пройдет.
4. Благополучный полковник еврей с «выражением на лице, свойственным определенному типу умных евреев» — никак не вышел, клянусь
своим евреем папой. Автор слышит интонации и даже в тексте ставит тире,
показывая, как протягивается «и». Но он это слышал, он этого еврея-полковника видел, а мне, читателю, все-таки это и не слышно и не
видно, да уж и слишком он грубовато-благодушен, как святочный дедушка.
Эту часть вообще надо помять, поискать краски, а то выходит компот из
Ремарка пополам с Бабаевским.
5. О мелочах. В лагере не ходят с песней, это колония, а не армия, зэки
ходят молча.
(217 стр) «белая помятость платка» — Чарская. Не надо выгораживать
Г.Б. и подсовывать ему именно жену — Лену, а не просто женщину, с
которой он мог когда-то давно спать, или пить спирт, или просто ехать
полчаса на попутке. «Несколько пышненькая» — (15) — это Зощенко. Надо
почистить его с Эммой в начале, там герой умильный... Этого не надо.
Эрго: пропахав прилагательные и объяснения автора по поводу
происходящего, подумав над смертью героя и над Костей в конце— немедленно в номер.
Голосую двумя руками.
«СВЕТЛОВСКИЕ АПЕЛЬСИНЫ»
1965 год
Удивительно это щедрый и добрый человек — Михаил Светлов.
Для
людей моего поколения он писатель хрестоматийный, хотя бы потому, что
«Гренаду» мы учили наизусть в тревожные дни тридцать седьмого года, еще
не умея читать и писать. А вот сейчас, совсем недавно он вошел в жизнь
младшего поколения — десятилетних мальчишек и девчонок, подарив им
три прекрасных апельсина.
И хотя возраст этих апельсинов весьма почтенен
и впервые о них заговорил Карло Гоцци, у Светлова они — всего лишь
предлог для продолжения его диалога с читателем, а после работы с Театром
юных зрителей — и со зрителем.
Вот о спектакле мне и хочется сказать
несколько слов, хотя, по-моему, нет в мире ничего сложнее, как написать
рецензию на работу коллеги, товарища по перу, ибо рецензия — жанр никем
не изученный, и не понятый, и чудовищно сложный тем, что в нескольких
строчках разрешается дать оценку многомесячной, сложнейшей работе
целого коллектива.
Когда я сидел на спектакле «Любовь к трем апельсинам», поставленным
Евгением Евдокимовым, то смотреть приходилось то на сцену, то на ребячьи
лица.
И если бы актеры, занятые в спектакле, могли проследить за
выражением глаз зрителей, то, право же, они получили бы истинное
вознаграждение за свой труд, потому что ребята жили всем тем, что происходило на сцене, жили — замерев, сжав кулачки, когда появлялась
злая Моргана, и заливались смехом, когда неистощимый весельчак и добрый
друг Труфальдино выделывает свои поразительные кульбиты и смешит
старого короля и плачущего принца так, что только диву даешься.
Большой
гуманизм пьесы — вера в три апельсина, в Дружбу, верность, понятна
аудитории людей, воспитанных на добрых и верных традициях «Тимура и
его команды». А то, что это—сказка, с ее великолепным миром приключений, блестяще, кстати говоря, оформленная художником
Коваленковым, так с точки зрения «довода» — высшего смысла пьесы для
мальчишек и девчонок — это только большой плюс, ибо, по Пушкину:
«Сказка — ложь, да в ней намек, добру молодцу урок».
Постановка пьесы в Театре юного зрителя в какой-то мере вносит свою
лепту в несколько затянувшийся спор о новаторстве и традиционализме в
режиссуре. Поставленные в реалистической, годами выверенной манере
«Три апельсина» ни в коем случае не выглядят несовременными, потому что
все-таки главным мерилом современности стиля должна быть
талантливость.
А спектакль поставлен талантливо, и актеры работают
просто-таки восхитительно. Я намеренно сказал «работают», а не играют,
потому что великое искусство лицедейства это сложнейшая и труднейшая
работа, это труд, приносящий радость и актеру и сотням его зрителей.
Можно было очень много говорить об актерских удачах, но, боюсь,
трудно будет подобрать слова, эквивалентные тем краскам, которые смогли
найти исполнители главных ролей, хотя и весь коллектив работает с полной
отдачей. Особенно же хочется сказать о заслуженных артистах республики
Л. Князевой, И. Паппе и В. Горелове.
Князева блистательно ведет роль
принца Тартальи — стройного мальчишки, который отправился на поиски
трех апельсинов вместе с веселым человеком из народа — умным и смелым
Труфальдино—В.Гореловым, бросив на троне короля Сильвио—И. Паппе.
Каждый из этих трех артистов нашел такие краски выразительности,
что сказочный герой перестал быть нереальным, чисто сказочным, а сделался живым человеком, со своим и только со своим характером, со
своей
и только своей манерой говорить, думать и поступать.
