Дед Ю.С.
* В.И. Кеворков — друг Юлиана Семенова, полковник контрразведки,
ныне генерал-майор в отставке, писатель.
1980 год,
ФРГ
Дорогая Кузочка!
(проклятая машинка! Пардон за орфографию,
мон шери).
Вспомнив церемонию проводов, ахи Солодина по поводу твоего
рисунка тушью мамы, я пришел к наитвердейшей убежденности: ты
должна сделать цикл портретов по памяти — Семенов, Тата, Михалков, Никита
(или по фото, но не цепляясь за него и не мучая себя и
всех — богдановщина!), Оля, Рустем, Шепелев, Беляев, Высоцкий,
Софронов.
Помнишь, про Остапа Бендера: «он почувствовал талию»
(имеется в виду талия в банке казино). Я почувствовал твою талию
сегодня ночью, вспомнив восхищение моих мужиков. Значит, эти твои
работы вызовут восхищение сотен им подобных, а это и есть общественное мнение,
это и есть молва. Понятно?!
Я прав, Дуня, я прав,
ибо в цвете ты опрокинешь академиков — убежден, но они не дадут
тебе пока что опрокинуть общество в целом. А в портретах тушью ты
у с к о л ь з а е м а!
Помнишь, как Шурик восхищался морщинкой на
шее у мамы? (имею в виду рисунок). Помнишь слова Солодина о том,
что это — гениально? И они не льстили мне. О живописи они говорили мне наедине:
«чертовски интересно, занятно, куда она пойдет дальше».
А про рисунок — опрокинуты.
Верь мне. Я их, чертяг, знаю.
По поводу маминого увлечения Сибирью. Дело это стоящее.
Советовал бы тебе
порекомендовать маме написать письмо Мелентьеву
(зовут его Юрий Серафимович) в том смысле, что «пора воздать
должное единственному русскому художнику, рожденному
в Русской Азии, в Сибири, недалеко от границы с Китаем».
В этой связи было бы разумно продумать вопрос о постоянном —
пусть небольшом — филиале музея Сурикова в Москве, где туристы
из СССР и зарубежья могли бы видеть сибирского Сурикова.
Всякого рода «главвторсырье и заготтярпромы» занимают в Москве золотые первые этажи,
где при умных-то экономистах должны были
бы быть блинные, пирожковые, пивные, — нет их, так хоть бы нашли
три комнаты для экспозиции в честь Сурикова.
А то рубахи на груди
рвем: «зажимают русских», а как до дела — тут «ищи жида, он
пробьет, без него туго».
Пусть мама подчеркнет, что она готова
работать безвозмездно, фонд зарплаты (105 руб. в месяц) пробивать
через Госплан и СМ РСФСР не надо, пусть это будет филиалом Сибирского музея
великого художника России и Европы и Азии!
Ежели мамин пыл не иссякнет и не начнется пора новых туров с
черными силами магии, пришли мне черновик ее письма
Мелентьеву, я готов внести свои коррективы, подсказать что-то,
авось пойдет на пользу делу.
Повторяю: отправные политические пункты, которыми можно пробить нашу бюрократию
обломовского, столь маме милого типа: 1) Сибирь, родина гения. 2)
Художник, принадлежащий миру, Европе, рожден в Азии! 3) Москва
должна постоянно н а п о м и н а т ь своим гостям о том, что Сибирь
— исконный п о с т а в щ и к русских талантов.
Пишу стремительно, ибо уезжаю сейчас с Ольгой в Утрехт, на
Пагоушскую конференцию в какой-то замок Гамлета, где сидят 21 сов.
академик и звонят в Бонн, требуя моего присутствия: пошла у серьезных людей мода на автора полицейских сочинений!
На связь выйду — может аж с Парижу.
Кузя, твое будущее будет сказочным, коли сейчас 3 года
отдашь себя творчеству (из них — 6 месяцев туши). Это я тебе говорю ответственно,
«официально заявляю» (Алябрик *).
Целую тебя, мой самый близкий, дорогой и интересный друг.
Твой Юлиан Семенов.
* Друг Юлиана Семенова в Абхазии.
1982 год, Коктебель.
Дом творчества.
Телеграмма маме — Ноздриной Галине Николаевне.
Наверно люди уж слыхали
Про все
пробежки бабы Гали.
Ходи
спокойно, думай всласть,
Не дай
Господь тебе упасть.
Внучки и Борода.
1982 год
Дуня и Оля!
Поскольку я уезжаю с плохим предчувствием, хочу сказать вам
кое-что давно.
1. Мама — прекрасный человек, но мы были разными. Я должен
был уйти давно. В этом — мое преступление перед вами. Ваше преступление перед
вами же в том, что вы эгоистично хотели, чтобы я
был — формально — рядом, но недисциплинированность мамы, ее
очень импульсивный характер не могли просто-напросто позволить
мне продолжать работу, помните это.
2. Вам станет когда-нибудь неловко за то отношение, которое я
стал чувствовать последнее время. Особенно — последнее время, ибо
отказ Дуни говорить со мной в 75-м, общий отказ — в прошлом году,
когда был скандал из-за денег для маминой поездки с друзьями в
Сибирь, — я еще относил к детству.
Более — не могу.
3. Советовал бы тебе, Дуня, помнить, кто был с тобою, когда ты
плакала от исторички и рисовала почеркушки, кто шел против всех,
скандалил, крепил в тебе веру в себя; кто просил тебя не ехать в
Питер, кто потом спасал тебя, охраняя в больнице; вспомни, кто молил
тебя против Рустема и вытащил тебя из этого эпизода; вспомни,
кто ходил с тобою к Хвалибову, кто унижался, чтобы вытащить тебя с
собою, кроху еще — за границу, и кто бился за тебя все последующие
годы. Не забывай. Бог иначе отомстит плохим в творчестве.
4. Советовал бы тебе, Оля, порасспрашивать тех, кто знал меня,
чем ты была и есть для меня. Сердце у меня мяло и рвало от любви к
тебе и от страха за тебя.
