Друзья наши, не желавшіе ничего больше, какъ узнать отъ самаго Карденіо причину его несчастій, просили его, въ одинъ голосъ, разсказать имъ рѣшительно все, обѣщая, съ своей стороны, помочь ему только въ томъ, что онъ найдетъ полезнымъ для своего облегченія или исцѣленія. Не заставляя просить себя, злополучный отшельникъ началъ свою трогательную повѣсть почти совершенно также, какъ разсказывалъ ее, нѣсколько дней тому назадъ, Донъ-Кихоту и пастуху, когда онъ не успѣлъ докончить ее, благодаря господину Елизабаду и той пунктуальной точности, съ которой Донъ-Кихотъ находилъ нужнымъ выполнять все, къ чему обязывало его странствующее рыцарство. На этотъ разъ Карденіо, въ счастію, не подвергся припадку изступленія, и могъ довести разсказъ свой до конца. Упомянувъ о письмѣ, найденномъ донъ-Фернандомъ въ одной изъ книгъ Амадиса Гальскаго, онъ сказалъ, господа, я помню это письмо слово въ слово; вотъ оно:

Лусинда къ Карденіо.

Это письмо, продолжалъ Карденіо, заставившее меня предложить руку Лусиндѣ, обратило на нее вниманіе донъ-Фернанда, которому она показалась одной изъ самыхъ умныхъ и милыхъ женщинъ; и оно-же породило въ немъ мысль погубить меня до моей свадьбы. Я оказалъ ему о желаніи родныхъ Лусинды, чтобы предложеніе ей было сдѣлано со стороны моего отца, котораго я не смѣлъ просить объ этомъ, боясь его отказа, не потому, чтобы онъ не цѣнилъ Лусинды, украсившей-бы своей красотой и своими достоинствами любой домъ Испаніи, но я боялся, чтобы онъ не отказалъ мнѣ, не узнавъ прежде, что намѣренъ дѣлать со мною герцогъ Рикардо. Я говорилъ Фернанду, что по этой, да и по другимъ причинамъ, которыя я съ ужасомъ предвидѣлъ, хотя и не ясно сознавалъ, я ни за что не рѣшусь открыть любовь мою отцу; по моему мнѣнію, это значило-бы отказаться навсегда отъ лучшихъ надеждъ своихъ. Донъ-Фернандъ отвѣтилъ мнѣ, что онъ самъ берется переговорить съ моимъ отцомъ и склонить его сдѣлать отъ меня предложеніе родителямъ Лусинды. Вѣроломный, неблагодарный, жестокосердый измѣнникъ! воскликнулъ Карденіо, чѣмъ досадилъ тебѣ этотъ несчастный, который такъ откровенно излилъ передъ тобой радость, надежды и тайну своей души? Что тебѣ сдѣлалъ я? Что сказалъ, что посовѣтовалъ я тебѣ такого, что не послужило-бы тебѣ въ пользу? Но увы! въ чему эти позднія сожалѣнія? Развѣ это-нибудь еще сомнѣвается въ томъ, что несчастіе всегда съ неудержимой быстротой низвергается на насъ съ роковой нашей звѣзды, и нѣтъ такой человѣческой силы, которая-бы могла задержать или не допустить его обрушиться на нашу голову. Кто могъ подумать, чтобы донъ-Фернандъ, человѣкъ столькимъ обязанный мнѣ, любимецъ фортуны, готовой, по первому слову его, вложить ему въ руки то сердце, на которое указала-бы ему любовь его или страсть, задумалъ похитить у меня единственнаго ягненка, которымъ я даже не обладалъ еще. Но, къ чему эти ненужные возгласы, буду продолжать лучше мой разсказъ.

Такъ какъ присутствіе мое препятствовало донъ-Фернанду привести въ исполненіе его безчестные замыслы, поэтому онъ рѣшился послать меня въ своему старшему брату, подъ предлогомъ попросить у него денегъ для уплаты за шесть лошадей, купленныхъ имъ въ тотъ самый день, когда онъ намѣревался говорить отцу моему обо мнѣ; покупка эта была предлогомъ удалить меня и развязать себѣ руки. О, Боже, могъ-ли я предвидѣть его измѣну? Могъ-ли я даже подумать о чемъ-нибудь подобномъ? напротивъ, я отъ души согласился тотчасъ-же уѣхать, восхищенный сдѣланнымъ имъ пріобрѣтеніемъ. Въ туже ночь я переговорилъ съ Лусиндой, сказалъ ей, что намѣренъ сдѣлать для меня донъ-Фернандъ и утѣшилъ ее увѣреніемъ въ скоромъ исполненіи нашихъ ожиданій.

Не предугадывая, какъ и я, измѣны Фернанда, Лусинда просила меня вернуться поскорѣе, предполагая, что вся остановка теперь за моимъ отцемъ, и что дѣло можно будетъ считать оконченнымъ въ нашу пользу, когда онъ согласится на нашу свадьбу. Съ этимъ словомъ голосъ ея вдругъ прервался и крупныя слезы выступили на ея глазахъ. Она силилась сказать мнѣ что-то еще, но не могла, точно будто кто-то давилъ ее за горло. Этотъ, никогда не бывалый съ нею, случай удивилъ меня. Прежде, когда счастливое стеченіе обстоятельствъ, или моя смѣлость сводили насъ, она говорила такъ легко и развязно, и никогда ни слезы, ни вздохи, ни предчувствіе, ни ревность, не прерывали ея рѣчей. Я же, только благословлялъ судьбу мою и небо, ниспосылающее мнѣ такую жену; я восторженно говорилъ ей — все о ней, о ея умѣ и красотѣ. Она, какъ-бы желая отблагодарить меня, хвалила, въ свою очередь, во мнѣ то, что ей казалось достойнынъ похвалы. Въ промежуткахъ мы весело разговаривали, шутили, передавали разные случаи изъ жизни нашихъ сосѣдей или знакомыхъ, и никогда, не позволилъ я себѣ въ эти минуты, ничего больше, какъ только коснуться, и то насильно, ея прелестной руки и поднести ее къ своимъ губамъ, на сколько это позволяли мнѣ узкія рѣшетки окна, у котораго происходили наши свиданія, И только теперь, наканунѣ моего отъѣзда, она плакала, тосковала и наконецъ убѣжала, оставивъ меня въ страхѣ, смятеніи и горести, навѣянными за меня этимъ грустнымъ свидѣтельствомъ горя Лусинды о разлукѣ со мною. Желая однако ничѣмъ не омрачать свѣта моихъ надеждъ, я приписалъ все это любви и разлукѣ, которую съ такимъ трудомъ выносятъ влюбленные. И тѣмъ не менѣе я покидалъ мою невѣсту, — задумчивый и грустный, полный боязни и мрачныхъ предчувствій, самъ не зная о чемъ; зловѣщія знаменія ужаснаго несчастія, ожидавшаго меня по моемъ возвращеніи, уже носились надъ моей душой.

Я пріѣхалъ къ брату донъ-Фернанда, отдалъ ему письмо, былъ радушно принятъ и къ великому горю моему задержанъ имъ цѣлую недѣлю, которую я прожилъ въ такомъ мѣстѣ, гдѣ герцогъ не могъ видѣть меня, потому что Фернандъ просилъ выслать ему деньги тайно отъ отца. Все это, какъ въ послѣдствіи открылось, было сдѣлано съ умысломъ удержать меня, потому что, иначе, братъ его, имѣвшій при себѣ деньги, давнымъ-бы давно отпустилъ меня. Хотя эта неожиданная просьба Фернанда позволяла мнѣ уѣхать, не дожидаясь конца возложеннаго на меня порученія; потому что никто-же не могъ требовать отъ меня такой продолжительной разлуки съ Лусиндой, въ особенности съ той горюющей Лусиндой, какою я видѣлъ ее въ послѣдній разъ, тѣмъ не менѣе, изъ дружбы къ Фернанду, я рѣшился безропотно, хотя и съ тайной тревогой — ожидать, сознавая вполнѣ, чего мнѣ будетъ стоить это промедленіе. Черезъ четыре дни во мнѣ пріѣхалъ нарочный съ письмомъ. На адресѣ я узналъ руку Лусинды. Волнуемый грустнымъ предчувствіемъ, я распечаталъ письмо, напередъ увѣренный, что-только какая-нибудь важная причина могла побудить ее писать во мнѣ, потому что писала она вообще очень рѣдко. Прежде всего, однако, я опросилъ нарочнаго, это далъ ему это письмо, и сколько времени онъ пробылъ въ дорогѣ? Онъ отвѣчалъ, что когда онъ проходилъ, около полудня, по одной изъ городскихъ улицъ, его неожиданно кликнула въ окно какая-то рыдавшая красавица, и сказала ему: братъ мой! если ты христіанинъ, то прошу тебя, во иня Бога, отвези, но только скорѣй, скорѣй, письмо это по этому адресу; и мѣсто и человѣка, къ которому тебя посылаютъ, знаютъ всѣ. Сдѣлай мнѣ это одолженіе, и Господь отблагодаритъ тебя за доброе дѣло. А чтобы тебѣ удобнѣе было исполнить его, такъ возьми то, что находится въ этомъ платкѣ. Сказавши это, прибавилъ посланный, мнѣ кинули изъ окна платовъ съ завернутыми въ немъ ста реалами, съ этимъ перстнемъ, который вы видите на мнѣ, и этимъ письмомъ, которое у васъ въ рукахъ; за тѣмъ, не ожидая отвѣта, незнакомая красавица отошла отъ окна, увидѣвъ, однако, что я подобралъ письмо и платокъ, и замѣтивъ, какъ проговорилъ я ей знаками, что все будетъ исполнено по ея приказанію. Вознагражденный такъ хорошо за возложенное на меня порученіе, и узнавъ изъ адреса, что меня посылали къ вамъ, господину, благодаря Бога, извѣстному мнѣ, тронутый въ особенности слезами этой прекрасной даны, я рѣшился, не довѣряясь никому, собственноручно доставить вамъ ея письмо; и вотъ, какъ видите, я въ шестнадцать часовъ сдѣлалъ больше пятидесяти верстъ.