— Быть может, мы сможем все-таки его одолеть?! — страшным гласом из мира теней, взвыл тогда Робин, и весь его мертвенный, одноокий, словно бы из изуродованной кости вылепленный лик, вспыхнул внутренним жарким сиянием. — Видите, видите — не все в нем так уж безысходно! Ведь знает же он это чувство — Любить! Ну, так что же мы — давайте же наставим его на истинный путь! Ведь единственное что надо — это показать, что и мы любим, что и мы стремимся к своей звезде! Надо показать, что — эта дорога истинная, просто вернуть его к свету — давайте же, давайте! Подхватывайте за мной!..

Робин рассчитывал, что братья подхватят эти строки, и они могучим хором смогут разогнать отчаянье, смогут сделать так, что ворон вновь будет влюблен, и избавит их от страданий. И вначале ему даже показалось, что, действительно, они подхватили за ним, запели… На самом то деле — они, обуренные своими страстями, быстро сбились, и кто выл, кто прислушивался, кто метался, как и прежде из стороны в сторону. Одна Аргония была поглощена этим пением — и она была поглощена им только потому, что здесь видела хоть какую-то возможность к спасению своей любви. И вот она потянула Альфонсо за собою, ну а тот не сопротивлялся — все страдал во мраке, вновь и вновь видел себя убийцей матери, лучшего друга, брата, видел еще какие-то еще предстоящие ужасы — еще более тяжкие, нежели уже пережитые. Он просто оказался рядом с Робиным где-то в середине выговариваемого им стихотворения, и услышал чей-то пылающий страстью, словно бы в нежных объятиях его заключающий голос:

— Слушай, слушай — это же для Тебя! Для Нас!..

Альфонсо не мог этому голосу не подчиниться — и он действительно стал слушать, и, хотя не понимал слов — понимал само чувство, и, когда в конце, не получив поддержки, голос Робин замолк, сменился леденящим, отчаянным воем ветра, Альфонсо подхватил его, и тут же заговорил, завыл с дрожью:

И, хотя теперь уже ни Робин, ни кто-либо из братьев не слышал его, так как все вновь были во власти вихрей душевных — все-таки чувства эти подействовали на ворона. Тут, конечно, и то, что до этого проговорил Робин сыграло свою, значимую роль. Этот ворон уже от второго из них услышал то, что совершенно не ожидал услышать — признание в любви. Ему казалось, что эти фигурки уже полностью принадлежат ему, и причем самой мрачной, злобной его части. А тут вдруг такая вспышка! Такие вдруг чувства искренние! И тут же забилось в нем, то, что хоть и не было высказано словами, все-таки, было прочувствовано каждым: "Да что же это такое?! Что же это за загадка, что за крепость такая непреступная этот человеческий дух?! Ответьте?! Ведь бился же над вами, бился! Ведь казалось бы сделал так, чтобы в вас один мрак, да отчаянье осталось! Уж через столько вы прошли!.. И что… Да ведь все то же, что и в самом начале было осталось! Нет — даже возросли ваши чувства, и более пронзительными, более искренними стали! Ведь я же жаждал полностью подчинить ваши, человеческие души, полностью — чтобы вы моими рабами, частичками меня самого стали, и на все времена, на вечность! О, если бы это удалось!.. Если, если бы…! О — это была бы великая победа! Но нет же — и сейчас, в самом центре мрака, когда, казалось бы, и надеяться то уж не на что — вы все равно Любите! И все равно мне об Любви говорите! О, да, да, да — это чувство — это великое, прекрасное чувство! Я и сам… И я сам… Я сам теперь понимаю — да — все меньше сомнений — И я должен Любить! Но как же! Я потерял ЕЕ!.."

— Ты же помнишь, ты же чувствуешь, значит ты Любишь! Люби! ЛЮБИ! ЛЮБИ!!! Л-Ю-Б-И!!!!! — это возопил нечеловеческим гласом самого неба Робин — тем самым голосом, которым возопил он в тот день, когда во мраке орочьих рудников узнал, что Вероника его любит.

Да — это был тот самый вопль, и в то же время — прекраснейшее пение, которое не в силах издать ни человеческая, не эльфийская глотка — пение, более глубокое нежели шепот дождя, или же грохот моря устремляющегося на прибрежные камни. То пение, которое может издать только Любящая душа. Но этот призыв все возрастал — казалось, Робин выложив в эту бесконечную, поразившую всех глубину всю свою бесконечную душу, должен был бы пасть бездыханным, но нет — он призывал к Любви, и возносился над мраком. И все, кто были там, стояли пораженные — еще недавно мрачнейший, словно бы из вуалей тьмы сотканный, он теперь наполнялся теперь нездешним светом, каким сияла когда-то Вероника, и на глазах, подобно светоносному, зарей восходящего облака, он возрастал все выше и выше; и все пел и пел, это чувство: «ЛЮБЛЮ» — и тогда все вспомнили, что именно этим чувством был создан когда-то мир сущий, и все, не чувствуя тел, забывши себя, жаждя только познать, и никогда уж не забывать это прекраснейшее чувство — устремились к нему. Да — устремились все, даже и ворон. Но никому-никому — ни ворону, ни мудрым эльфам, ни женам энтов, ни даже братьям его, не понять было, что на самом деле испытывал он тогда. А Робин, чувствовал в себе мощь как в Иллуваторе, он чувствовал, что может создавать мира, он чувствовал бесконечность и запредельность, он весь обратился в чувствие Любви — не мне смертному, хоть и познавшему Любовь в годах разлуки, судить о том, что испытывал он тогда, когда дух его уже вознесся над жизнью, приведу здесь только некоторые из тех бессчетных строк, которые проносились тогда у грани его сознания: