Впрочем, я им всегда мешала. Свекрови – по определению. Свекру – ввиду нерезультативности приставаний к снохе. То есть ко мне. Был такой прискорбный эпизод, по ходу которого мне пришлось его укусить, чтоб опомнился.
Мне некуда возвращаться с моими провинциальными переживаниями.
Я позвонила л.
Он встретил меня на вокзале в Москве и поселил у себя дома, куда-то сплавив жену. Он кормил меня с ложечки, сдувал с меня пылинки, водил за руку на прогулки, заводил хорошую музыку, лелеял и холил.
Мужа за большие – по писарской линии – заслуги перед воинской частью отпустили на десять дней домой. Я зашла повидаться. В это мгновение зазвонил телефон, и поступила свеженькая информация из Воронежа: арестована по подозрению в убийстве моего отца… моя мачеха.
Так уж получилось, что второй удар подряд я принимаю в доме мужниных родителей. От информации про мачеху я впадаю в маловменяемое состояние, что бесит как армейского отпускника, так и его заботливых родителей. Меня пытаются привлечь к жизни, а я эгоистично занята только смертью моего любимого отца и арестом моей любимой мачехи. Муж злится на мою отключенность от внешнего мира. Я встаю и ухожу к л.
Он радостно встречает меня – целый день не виделись! Я обнимаю его, целую, отдаюсь – делай что хочешь! Только верни меня к жизни, ведь ты понимаешь, как больно вдруг остаться совсем взрослой, особенно когда мой эталон – отец – погиб, убит, а мой муж еще ребенок, у него есть мама и папа.
л выдерживает всё: мои ночные слезы, мои кошмарные сны, мое настроение днем, мою инвалидность, разрушенность, оторванность. В те дни я, наконец, нашла постоянную работу, и л возит меня за руку через всю Москву в контору и обратно, готовит мне сложные ужины, наливает напитки, необходимую крепость которых вычитывает чуть не на моем затылке. Все, что не получилось, сорвалось, разрушилось за минувшие годы, всё, что как бы нельзя навешивать на другого человека, всё, что лопнуло и болит в моей судьбе и что никогда никто ни разу не делил со мной, потому что я, видимо, сильнее всех на свете, – всё это взял л. И никогда больше никто из носящих брюки не дал мне этого тепла, никогда никто не лег костьми, чтоб мои глаза улыбались при любых обстоятельствах.
л сказал шутливо: “Я буду тебе родной матерью!” И стал, скажем честно. Он не дал мне ни умереть, ни даже заболеть.
Он меня любил. То есть был родной матерью. Больше про любовь ничего не знаю. Да, и отпустил, конечно, когда я выздоровела и ушла. И не проклинал. И сказал, чтоб я позвонила если что…
- Интересно у вас получается, – заметил ночной попутчик, – то есть ни с кем ничего не получается.
Ли отвернулась от него и промолчала.
- И не получится, – продолжил ночной попутчик.
- У меня всё прекрасно! – отрезала Ли, не поворачивая головы.
- Я рад, – усмехнулся ночной попутчик. – Габриэля больше не звать?
- Пока нет, я уже могу справиться сама.
С собой.
- Вы уверены? – с сарказмом спросил ночной попутчик, переворачивая страницу в темно-бордовой книжке. – А если мы проследим этот сюжет, – он ткнул длинным серебряным ногтем в середину страницы, – до его действительного финала?
- Не пугает, – заверила его Ли. – И я даже не очень понимаю, почему вы придаете ему особое значение. Та моя жизнь, потусторонняя, которую вы, как вам кажется, безжалостно расковыриваете, другая жизнь, – на самом деле была удовольствием. В ней отнюдь не беспомощность духа, лишенного оболочек,
а свобода немыслимых пространств, непонятных живым материальным людям. А красота бесполого жития! Скажем, внеполового. Теперь я знаю, чем вы надули всех
в особо крупных размерах. Меня нельзя обмануть мужской д у х о в н о с т ь ю.
- Можно обмануть чем-нибудь другим. Какая разница… – пожал плечами ночной попутчик. – Ведь сейчас у вас есть форма, а форму всегда можно обмануть. Скажем, предложить вам героя, соединяющего в себе всё лучшее из вашего алфавита, в качестве последнего мужа.
- Издеваетесь. Понимаю, – вздохнула Ли.
- Извините, – насмешливо сказал Люцифер. – Я продолжу?
- Валяйте, – сказала Ли.
Восьмой рассказ ночного попутчика
В облаках было весело и свободно. Ли прощально посмотрела на Землю. Удивительно, как легко смириться с бестелесностью: взамен – свобода! Немыслимая. Яростная. Легкая, как огонь.
Она еще не решалась рвануться к Луне.
Позже, сказала себе Ли, задумчиво рассматривая мечущиеся вокруг нее тени. У них не было лиц, но это очевидно были человеческие существа, поскольку волны ярости, сопротивления, незавершенной борьбы сливались в дикий энергетический шквал; Ли хотелось посторониться и пропустить их куда хотят. Но они клубились, скручивались все теснее, обрастали новыми расплывчатыми соучастниками, как опаловыми грибами. Ли показалось, что слышны крики гневного спора. Любопытно. Подобравшись поближе к визгливому турбуленту, она послушала-послушала и поняла, что эти все – только что с войны.
Сочувствую, хладнокровно сказала она. И улетела подальше от павших героев.
Как странно!.. В этом мире только в самые первые мгновения имеют какое-то значение земные правила. Или память о чувствах. Господи, как трудно там… Ли быстро осмотрела свою жизнь от рождения до Гедата, потом всмотрелась в дальнее прошлое, увидела еще несколько своих жизней, потом ей это надоело. Все угрюмо повторялось; сюжеты, лица, всё одни и те же…
Заметно менялись только костюмы. Ретроспектива размывалась.
И куда теперь?
Кстати, о костюмах. Ли вспомнила, что, проснувшись в Гедате, она ощутила новый к о с т ю м. Его тело было прежде всего костюмом. Ну, правда, с физиологическими причудами. А разве можно бросать костюм на произвол его воли? Он же глупый, дитя, подросток, внезапно всполошилась Ли. Улетая от Гедата, она улетала от человека, быстро надоевшего ей банальностями. Но сейчас её остро проколола ответственность перед живыми людьми, с которыми столкнется Гедат. Этот костюм, конечно, не пойдет на войну, подумала она, брезгливо взглянув в сторону ядовитого клубка героических душ… Но мало ли что кроме военных действий может прийти в его непутевую голову! Когда он устанет от себя в сексе, а это со всеми однажды случается, он может выдумать какую-нибудь, скажем, партию! Или, не дай Бог, общественное движение.
Ли, насколько могла, окоченела от ужасного предположения, что новорожденный займется переустройством мира. Нельзя!..
Вспомнив про письмо Альматры, она сказала себе, что лучшего времени, чтоб выяснить судьбу незнакомки, не будет. Надо немедленно ее найти. Пока есть абсолютная свобода. Женить бы их как-нибудь…
Ли пометалась по-над Землей, но ничего похожего не нашла. Вернувшись на секунду в Москву, она успокоенно обнаружила Гедата опять в постели с бывшей женой Парадиса, вслушалась в их довольные стоны, поняла, что у нее еще есть время, и отправилась в прошлое.
Пролетев несколько веков и не найдя нигде никакой Альматры, Ли призадумалась. Письмо было написано по-русски? Да. Орфография современная? Да. Так куда же ты, милая, полетела? Почему в прошлое? Назад, скорее вернись. Ли ворвалась в Москву исходного времени, выбрала уютную тучку над Кремлем и устроилась размышлять.
Светало. Понедельник. У людей весна. Не возражаю.
И где же эта чертова Альматра?
Ли с подозрением вспомнила слово “будущее”. То есть а вдруг Альматра там где-нибудь? И что это должно означать?
Покосившись на Кремль, Ли увидела ранних дворников, выметающих малочисленные пылинки с сановного двора. Скоро главные проснутся, придут вершить дела. О, как забавно понимать всё это с высоты маленькой тучки!.. Сколько веков метут этот двор!
Ли вспомнила, как в учебниках истории любили писать про достижения России по сравнению с уровнем тринадцатого года. Почему тринадцатого? Довоенный? Тринадцатый – чертоводюжинный? Мысли ее плавно плыли невесть куда и вдруг заплыли в другую страну, и Ли увидела убеленного старца, пишущего свой предсмертный роман о Понтии Пилате и его прославленном оппоненте. Тысяча девятьсот тринадцатый год: мистер Джек Лондон записывает свое центральное озарение – о своих прежних жизнях, о своей багровой ярости, прерывавшей время от времени его земное существование в человеческой форме. Старец знает, что ему не удастся втолкнуть этот главный свой роман ни в какие энциклопедии и прочие историко-литературные отчеты, потому что его амплуа уже утверждено. Как страшно, подумала Ли, глядя на затылок Джека Лондона, в конце жизни всё понять и даже написать, и отдать лавры своего центрального открытия – другому!..
