Сейчас Ли уже знала, как это бывает, когда не успеваешь при жизни. И когда уже точно жаловаться некому, всё произошло. И сам себя выталкиваешь из тела и ничего не изменишь.

Или изменишь?

Она опустилась на крыльцо Архангельского собора, подумала секунду и осторожно поплыла в алтарь. Посидела на плече Иоанна Грозного, вспомнила первую встречу с ним. В комнате было тихо-тихо, и царственный покой не нарушался ничем внешним. Крепкий замок, вечные стены. Боже, как одиноко.

Она отправилась к себе домой, теперь уже понимая, что не к себе. Гедат мирно спал на ее подушке. На прикроватной тумбочке лежало письмо.

“О мой ничтожный, о пресмыкающийся…” – писала ему Альматра.

Ли присела на лист и с изумлением обнаружила, что на пожелтевшей бумаге появились новые строки, очень странные, желчные, с упреками. И чернила уже выцвели, хотя она точно помнила, что в день обнаружения письма этих строчек не было. Что такое? Где это загадочная авторица, которая пишет письма, не прикасаясь к бумаге, не появляясь на форме и будучи поклонницей квазивозвышенного стиля?

Ли могла читать только с одной стороны листа. Подобраться к обратной что-то мешало. Естественно, она не могла просто перевернуть страницу. Но и просочиться сквозь лист было нельзя. Она могла проникать сквозь стены и века, но не через этот пожелтевший лист! Что же это…

Гедат перевернулся на левый бок, и одеяло сползло на край кровати, открыв точеную наготу торса и сонный орган, безвольно перекинувшийся на левое бедро. Ли подумала что-то вроде: “Были времена, когда захотелось бы разбудить эту сонную беспомощность, придать ей классическую форму и романтическое содержание…” И кто-нибудь сделает это с ним, но без Ли. Незабвенную Машу лобызали вместе. Парадисову бывшую – уже один Гедат. Бывшая – вроде Маши в кубе, многоместная, неожиданно ворчливо сказала Ли. Вот Альматру ему бы найти, вернуть. И тут ей стало смешно: рассуждения добропорядочной мамаши над обликом потенциальной невестки! Умора.

И вдруг еще один прилив горечи окатил бесплотную маленькую Ли, прекратившую свои расчеты с видимым миром. Как легкой звонкой стреле в мишень, в самую десятку, – ей безумно захотелось в тело. В видимую всего двумя глазами, несвободную по определению, всем чем ни попадя ограниченную жизнь, к правилам которой она привыкла, хотя и потратила на борьбу с ними всю физическую жизнь. Ли подумала, что если теперь удалось бы вернуться, то… Если бы вернуться. Вернуться.

О, наверное так думали многие, дорогая Ли. Прожив столько, уйти так легко – это ли не подарок? А от кого подарок, кстати? То-то.

И всё же очень захотелось обратно. З д е с ь было скучно. И слишком терзала очевидная нерешенность своей з а д а ч и.

- ...Вы зря внесли всё это в вашу книжку. Вас не поймут, потому что понимать это еще не принято. Я, например, будь просто слушатель или читатель – сказала бы вам, что человечество уже давно разобралось с мечущимися бабами, от них покоя ни в постели, ни на кладбище, – сказала Ли ночному

попутчику.

- А я, собственно, не о человечестве пекусь. Тут ведь в чем дело: как вы вернулись? Правильно?

- Усилием. Не знаю каким.

- А зачем – знаете?

- Чтоб не возвращаться больше. Когда устаешь

по-настоящему, надо и уйти по-настоящему. И только очень усталых там примут хорошо. А меня не очень-то приняли.

- А это вы с чего взяли? Вас вообще не очень-то заметили – это да, а вот не очень-то приняли – нет. Зачем было вас принимать, когда вы были такая свежая, такая живая и трепещущая… Это лишь вам казалось, что вы так устали, что переродились в Гедата

и ушли из формы. Чисто бабский каприз: вот вы все такие-растакие, мужики проклятые, я на вас все свои таланты потратила, а вы так и не произвели на меня должного впечатления – несмотря на то, что произвели много всяких впечатлений… Вы провалились еще

на старте: почитайте начало – про Вовочку, про Н…

- Провалилась? – возмутилась Ли.

- А, возмущаетесь? Прекрасно! Вы, кажется, начинаете соображать, к чему я клоню. – Ночной попутчик потер руки. – Ну-ка, давайте топайте дальше по алфавиту – и без глупостей, хватит. Вспомните, скажем, такую хорошую штуку как инстинкт самосохранения. Он к вам, можно сказать, больше в гости ходил, чем жил в полном праве. А почему?

- Но я же все рассказала! Издержки воспитания, медленно переходящие в борьбу и победу над собой… – фыркнула Ли.

- Нет. Только половину. Пока можно подумать, что вы – непризнанный гений женственности, безвременно усопший от своих же безосновательных фантазий…

- Так вы – на моей стороне? – окончательно растерялась Ли.

- О, какая идиотка! – зарычал Люцифер, вонзив серебряные ногти в смуглые ладони. – Рассказывай, что я сказал! Ты думаешь, мы со всеми так возимся, в троллейбусах катаем, высказаться даем!.. Да я хвост себе откусил бы..!

- Ладно, ладно, не волнуйтесь. Я всё расскажу. Итак. Впереди – м и Н. Про Н вы уже много знаете, и рассказ будет краток, а м – это мой второй муж. Настоящий муж.

- Вы рассказывайте, не стесняйтесь. Что за муж, откуда, где он сейчас? Почему сгруппирован с Н?

Алфавит: М, Н

Я не хочу трогать М. Он вне всего.

Помните, двое встретились внезапно и лежат в постели (см. стр. 36), а любовник вдруг теряет свой крестильный крест? Незадолго до утраты выпытывает у внезапной любовницы имя ее мужа. Она говорит – м. И тут же происходит непоправимое разрушение внезапной любви, поскольку м – друг этого православного любовника.

Дальше было банально. Женщина уходит от мужа, забрав ребенка и оставив мужу любимого кота. Живет с любовником. Через пять лет любовник уходит от этой женщины к своей бывшей жене. Такой уж он ходок. Всё дело в утраченном на самом старте кресте.

Сексуально – м – вершина её творческих достижений. Социально – м – муж, а друг мужа – любовник. Так себе любовник, эгоист, но женщине все равно. Ей тогда лишь бы не вздрагивать по ночам… Тяжелый многоугольник – из нескольких треугольников. И надсадное горестное чувство: мужики, ну что же вы! Почему вы такие невластные, почему шатаетесь, колеблетесь, просите защиты у женщины? Это просто слезы, а не мужчины. Хотя и очень красивые, талантливые в своих профессиях, уверенные в своих достоинствах…

Это была последняя роковая история. После нее роковых уже не может быть.

А что до Н, то вы помните начало: школа, безответная любовь, мучения адские; потом моя лучшая подруга, вышедшая за Н замуж и пригласившая меня свидетелем на их свадьбу (см. стр. 29).

Я выждала лет …надцать, дала им пожить вместе, родить детей, как следует пропитаться друг другом, а потом сделала то, что хотела сделать еще в школе. В постели без слов выяснилось, почему он обошел меня вниманием в детстве и почему женился на моей подруге. Они оба – не по этому делу. Как она не знает, зачем всё это, так и он не в курсе. Хотя, конечно, очень стараются и книжки читают. Особенно Инструкцию. Помните Инструкцию? Кто хорошо к себе относится – быстро забывает ее, а остальные пользователи, не программисты, – тащут по жизни. Они – муж и жена Н – пользователи. Поэтому он стал сенатором.

м и Н несколько раз видели друг друга в моем присутствии. Никаких проблем не возникло. м, будучи сексуальным гением, мгновенно разглядел не-соперника, а Н, прочитав мысли м, пропустил их мимо ушей. Мы втроем сидели за круглым столом и пили кофе. Н дождался, когда м уйдет, и попросил поставить на проигрыватель пластинку Баха. Я выполнила просьбу сенатора. Он прислушался и сказал, что пластинка старая и скрипит, но ее можно обновить.

- Как? – удивилась я его заботе.

- У тебя есть хозяйственное мыло? – спросил Н.

- Конечно.

- Дай.

Он взял Баха, понес на кухню, аккуратно намылил ему виниловые бока хозяйственным мылом и нежно подержал под слабой струей теплой воды. Просушил, держа в руках, промокнул остатки воды вафельным полотенцем и вернул пластинку на проигрыватель. Нажал кнопки – и посвежевший Бах заиграл как новенький.