Приятель, утомленный нашими мемуарами, встрепенулся, почуяв живое дело, быстро собрал пустую посуду, авоськи, закрыл красочный журнал и вскочил на ноги. И мы едем. На отдаленнейший край Москвы. Там сквозняки, но в такую жару это очень приятно. По дороге закупается что-то еще, вкусное, овощное, фруктовое, – приехали. Сервировка. Праздник продолжается, помидоры жутко красные, огурцы чудовищно зеленые; настроение узника, только что вышедшего из темницы, крепчает.

Я пронизана благодарностью: он помнит меня! Он видел меня во сне! Древний нарыв детства прорван. Все было не так страшно в те тринадцать лет, как казалось!

В эти мгновения он, солнышко, избавляет меня от половины бед, грызших меня годами. Ведь он – из фундамента, на котором возводились кошмары, а он разбивает фундамент, разбивает одним словом, он помнил меня, – значит, он вообще видел меня! Он, оказывается, заметил, что мы с ним прогуливались вокруг нашего провинциального дома! Он был не слепой!

Да я и в детстве знала, что он не слепой. И тем паче странно мое состояние. Я уже взрослая женщина, пережившая черт-те чего, но, оказывается, мне до сих пор нужна была эта встреча, чтобы он сам, л, своими руками, словами, воспоминаниями – переделал фундамент.

Приятель, доев коньяк, испарился бесследно. Мы с л уходим в ванную, нежно купаем друг друга, как заботливые родители новорожденного малыша, воркуем, смеемся, вытираемся – и без раздумий бросаемся в постель. Я помню невероятное ощущение: мне вдруг реально стало тринадцать лет. Открыв глаза, я вижу взрослого мужика, который по-взрослому куролесит, я читаю по нему литературу, которой он начитался по “технике секса”, я до мельчайших подробностей понимаю, как обстоят дела у него с женой, – он раскрытая книга, которую я читаю без запинки, уже научилась, но…

Получается, он отчитывает моих бесов. Он демонстрирует пусть немного запоздалое, но полноценное признание моего существования. Именно он, бывший клубок колючей проволоки, превращается в солнечную тропинку, усыпанную розовыми лепестками и ведущую исключительно к счастливой самореализации. Он выбил клин, им же забитый десять лет назад. Я отчетливо понимаю: никто не может выбить чужой клин. Но и наоборот: никакая л ю б о в ь, никакая страсть-мордасть, никакие происшествия хорошего бурного будущего не властны над клиньями неудачного прошлого. Вытащить занозу может только тот, кто ее подсуропил.

Может быть, банально, думала я. Какая новость: взрослые люди в постели! И мысли по поводу.

Когда я в полутумане уходила, он сказал мне свой телефон. Я отнесла это к симптомам вежливости и решила никогда не звонить, даже если заноза окажется недовытащенной. Шикарные апартаменты и слишком дорогой коньяк? Нет, не то. Боюсь влюбиться? Чушь.

В меня вцепилось ощущение р о д с т в е н н и к а.

У моего отца и у л дни рождения совпадают по числу и месяцу. С разницей в тридцать лет, но – факт. Человек, родившийся в то же сентября, что и мой истошно любимый отец, автоматически приковывает мое особое внимание. л рассказал мне, что его собственный отец, тоже истошно им любимый, недавно погиб в автокатастрофе. Я сжалась от ужаса, вдруг подумав, что не дай Бог с моим что-то случится, ведь он заядлый, ведь он просто тронутый на машинах!..

Я ехала домой. Я думала о них. Обо всех. И о том, кто сегодня забрал свою занозу. Как я была ему благодарна!

Дома меня поджидала свекровь, по обыкновению мрачная. Увидев мои сияющие глаза и унюхав свежий алкоголь, она помрачнела до последней степени и скрылась в своей спальне.

Позвонил муж. У него была такая удобная армия, что он мог звонить и даже ночевать дома в выходные. Спросил что-то. Я ответила что-то. Кажется, я сказала ему, что встретила сегодня друга детства.

- О, понятно, – протянул муж, который Д, подчеркивая свою осведомленность в таком жанре, как внезапные встречи взрослых.

Я не стала облегчать ему жизнь и быстро попрощалась.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок л. Он хотел увидеть меня. Я сказала, что это невозможно и не нужно. Он не согласился. Нужно, говорит. Нет, говорю я. Поспорили. Я победила.

Прошло тринадцать дней. Солнечным июльским вечером на кухне у родителей моего мужа ужинали втроем – они и я. Телефон. В самом развеселом настроении я беру трубку, звонят, действительно, мне. Сообщение: вчера в Воронеже убит мой отец.

Таким образом веселый ужин был приостановлен. Свекр со свекровью, брезгливо слушая мои крики, заметили, что убиваться особенно не из-за чего, мы ж с ним давно живем в разных городах, и он не очень-то и помогал мне… И еще много чего сказали они в этот неординарный момент, пока я лихорадочно собирала сумку и звонила в билетно-железнодорожные кассы. Билетов на поезда южного направления двадцать шестого июля, естественно, не было.

- Ну и не надо ездить, – решили они.

- Надо, – сказала я, вытирая последние слезы. Сняла трубку, позвонила л и сообщила. Он замер, потом сказал, что сейчас же приедет на вокзал, но я попросила его пока не двигаться.

В приличном литературном романе, как водится, внезапная смерть персонажа регулирует эмоции выживших и подталкивает действие. В моих же историях, на первый взгляд, может умереть кто угодно, включая главную героиню, и когда угодно. И хоть бы хны.

Когда и кто из прототипов помер, тогда это и упоминается. То есть на смерть как на драматургический ход автор этих строк не возлагает особенной ответственности.

В истории под названием л смерть играет, на первый взгляд, чрезмерную сюжетную роль. Мои отношения с л получили бы некое развитие и безо всяких могильных перегрузок. л вновь попался мне на жизненном пути за две недели до похорон моего отца, погибшего в том же городе, что и отец л. О да! ну и что?

Пыталась прилепить сюда их общий день рождения: моего отца и л; примеряла рассуждение об л как катализаторе моего разрыва с семьей моего мужа. Тоже да, но я и так сбежала бы из их дружной компании.

В то лето события выстроились слишком густо. Попробую изложить хотя бы по порядку. По смыслу не очень получается.

Я выхожу из московского поезда в Воронеже утром двадцать седьмого июля. Холодно, моросит. Кое-что мне уже живописали, посему ощущение безголовости (то есть на туловище нету головы, это понятно?) во мне зреет и распускается. Разверстая шея бросается фонтанами чего-то красного.

Родственники рассказывают подробности: убит он у себя дома, в ковровой гостиной, обнаружен в кресле напротив телевизора; двойной пролом черепа, сверху надет прозрачный пакет, на шее схваченный пластырем. Или изолентой. В этой единственной детали расхождения. Короче, мешок с головой заклеен, и вторая причина смерти – удушье.

Я спешу к его вдове, то есть моей молодой мачехе. Мы с нею друзья, и это горе у нас общее. У покойного есть еще дочь от нее – маленькая. Есть пожилая мать, моя бабушка. Есть четырехкомнатная квартира, машина форд с каменным гаражом и дача.

В квартире кипит работа по подготовке к поминкам. Увидев в гостиной кресло с бурым пятном, я начинаю принимать водку. Я принимаю ее ведрами в течение двух недель, и только к третьей удается отличить ее от воды хотя бы по вкусу.

После девятого дня я собираюсь в Москву. Нежно прощаюсь с мачехой, с которой мы особенно сроднились за эти дни. Ночь перед погребением отца я провела на ее плече, она гладила мою голову и что-то говорила. Ни один голос в мире в тот миг не справился бы. А она – справилась. Под утро я даже заснула на полчаса.

Я звоню в Москву: поднимаю трубку, набираю код – и вдруг останавливаюсь. Кому я хочу позвонить? Кто ждет меня там? Муж? Его родители? Нет, они меня не выдержат. Муж, есть мнение, в армии. Она у него исключительно удобная, с ночлегом дома. Но любые беды человеческие ему чужды, поскольку его собственная горесть, – советского интеллигента в армии! – затмевает ему всё. Его родители уже выразили мне, что могли, две недели назад, когда я с горестными воплями рвалась на поезд Москва-Воронеж.