- Не имеет значения, – успокоила меня бабушка. – Ближе к смерти от твоего непонимания ничего не останется.

- Бабушка! Хватит меня дразнить и пугать! У меня Пётр – камень, единственная реальность, которую не отнять, не испортить временем, не…

- Бедная дурочка, – примирительно сказала бабушка. – Конечно, камень. Спрессованные миллионы лет, костей, восходов и закатов, рождений, смертей… Примерно восемьдесят миллиардов землян были на Земле до тебя. У всех был какой-нибудь Пётр, поначалу живой, любимый современник. Если вам на голову упал камень, значит, вы сами его об этом попросили. Сколько же глупости спрессовано даже в малюсеньком камешке!..

Ради его книги его Марию выдали замуж ещё до встречи с ним, Джованни, чтобы он никогда не смог увидеть её голой. Всё как обычно; механика подготовки бессмертных рукописей давно известна, только некоторым людям не сразу всё это понятно. Надо быть наблюдательнее!

Если бы юные писаки ещё со школы знали, сколько стоит бессмертие в слёзной человеческой валюте, а за чернила надо будет платить кровью разбитого сердца, – не было бы никакой литературы. Слишком больно.

Не так ли?

А она есть. Вон, стоит на полках. Значит, она зачем-то нужна Богу. Значит, Он ждёт, что мы наконец напишем. Какую же книгу Он ждёт?

Вишнёвый луч утра начал таять, по небу округло пролегла широкая воспалённая краснота, как у младенца дёсны перед первыми зубами.

Скоро выйдет вся эта корпускулярно-волновая масса причин, и можно умирать. Всё сделано.

Ты этого хотел, Господи? Всё дело в книге?

Я понял. Спасибо.

Больше не могу.

И всё-таки.

Какая мокрая, кровавая гадость – эта ваша земная любовь. Точка бифуркации. Витязь на распутье: или смерть – или книга. Ничего лучше не придумал? А? Ты?

Зачем Ты подсунул нам эту работу? Чтобы размножались со вкусом? А что, нельзя было так устроить, чтобы мухи отдельно, котлеты отдельно? И что теперь: впустую маяться? Я мог бы потратить это время на что-нибудь общественно полезное. Я прекрасный юрист. Превосходный дипломат. Впрочем, этого добра…

Какая-то загадка, непостижимая, как вечность и время. Объясните же мне хоть кто-нибудь: зачем нужна любовь, которая не ведёт ни к детям, ни к покою. Зачем это стремление без цели? Зачем страдание без исхода? Зачем этот грех – без покаяния? Да и не в чем каяться! Разве что в ропоте на Бога. Да, возроптал, было дело. Но я мог возроптать и без Марии Аквино: за тело тучное, за Папу строгого, за королеву Иоанну развесёлую, разудалую, что заставляла меня, чуть не умоляла поразвлечь её придворных дур побасенками! Всё это вполне переносимо для человека с юмором. Но.

Любовь не выносит юмора. Она дико серьёзна.

Ах, ты серьёзна? Вот тебе сотенка сплетенок. Каково? Нравится декамерончик? Все опустили глаза? Надо же. Что – точно все опустили?

Что именно вы опустили? Глаза? Потрясающе. Ну хоть что-то. Может, и ноги опустите, когда узнаете, что ваши подленькие малюсенькие тайнушки, зажатые в ваших тряских промежностях, я вытащил на свет и всем показал. Вот вам.

Могу и поругаться. Что в этом плохого? Мария умерла и молчит о любви дипломата. Превосходного дипломата, ловко выполнявшего самые секретные поручения Папы, но отказавшего Амуру…

Молчи, Мария. Молчи уж, если умерла, неженка эдакая.

Всё равно, я знаю, тебя жгло твоё тяжкое платье, и муж твой обнимал труп. Ты не могла быть нежна с этим мужем. Ты послушна и прекрасна, и слушалась ты только меня. Вот тебе вечность, возьми, моя милая, моя маленькая, хочешь бессмертия? А? Ну вот, я наполнил бутылочку, соску надел: пей, моя чума, пей своё бессмертие.

БРЫЗГИ СЧАСТЬЯ НА ВИНОГРАДНЫХ СТРУНАХ…

Сегодня новый урок по системе бабушки. Она – мой личный Станиславский.

- Это нездорово: увидев расчерченный, правильный виноградник, сообщать, что видишь струны! А на них солнечными пальцами играет Бог! И будущее вино пропитывается музыкой сфер, потому что на виноградниковых струнах лучами Бог играет…

На такие пассажи я имею право реагировать. Например:

- Бабушка, почему нездорово? Где тут болезненность?

- Объясняю. Нет, потом… Вон, смотри: голубой на оба уха! – восклицает, подпрыгивая, бабушка.

- Кто? – подхожу к подоконнику, выглядываю на улицу: парень в серьгах ползёт по берёзе.

- Он упустил свою кошку! – радуется бабушка.

В этом она вся. Дело не в злорадстве, а в возможности полюбоваться действием.

Кошка убежала, взмыла на верхушку. Игривая такая, мелкая, трёхцветная. Кошка – действовала. На неё, спасибо её страху, теперь можно смотреть и описывать её мягкие нервные жесты.

Парень, сверкая серьгами, искал свою кошку – тоже действовал. И полез на берёзу. Не факт, что кошка сжалится. Снимать обоих будут пожарные, но бабушка очень рада. Столько действия!

Правда, через минуту бабушка забудет об этой паре, и когда я спрошу, почему он – голубой, она замрёт на миг, потом, конечно, вспомнит и нехотя объяснит, что у геев есть опознавательные знаки. В каком ухе серьга – имеет сакраментальный смысл: активный, пассивный et setera. А у этого серьга в обоих ушах.

Я наслаждаюсь: голубой на оба уха! Надо же.

- Бабушка, давай теперь про виноградник. Почему струны как сравнение не годятся?

- Да годятся же, но пользоваться сравнениями, которые могут возникнуть у сотни созерцающих один виноградник, пошло. В литературе, конечно, а не в журналистике. В прессе можно.

- Хорошо, давай непошлое сравнение. Уникальное. Такое, чтобы никто уж точно не понял. Ничегошеньки. – Я уверенно жду её провала.

- Пожалуйста. – Она так же уверена в моём тупоумии. – Прошу…

Берёт хрустальную конфетницу и бьёт об пол. Колкие брызги отражённого света рассыпаны по полу.

- Ну что? – зачарованно говорит бабушка. – Небось, какие-нибудь брызги подумала?

- Да, – удивляюсь я. – А что надо было подумать?

- Солёные капли былого счастья.

- Фу ты! Почему былого? Почему солёные? Конфеты обычно сладкие, во-первых. Капли – мокрые, во-вторых. Никто в жизни…

- А кто тебе нужен? Кто этот таинственный никто, без которого теперь в литературе шагу не сделай?

- А-а, – я иду за веником. – По-моему, это сравнение не пошлое, а неуклюжее, неточное, псевдоромантичное, многословное, старческое, – я набираю обороты. – А ещё оно глупое.

- Конечно, деточка, не волнуйся только, я пошутила. Ты, кстати, выполнила мою просьбу?

Мне очень стыдно. Какую просьбу? Что сказать, если не было никаких просьб? Их вообще не бывает. У бабушки всегда всё есть: и необходимое, и лишнее. Откуда что берётся, если она не выходит из дому, а кроме меня посетителей здесь не бывает?

- Да, выполнила, – коварно отвечаю я. – Может, что-нибудь ещё?

- Спасибо, – с чувством говорит бабушка. – Теперь добавь к сделанному ещё несколько пунктов и принеси завтра всё вместе.

- Хорошо, принесу, – покорно киваю я, вглядываясь в непроглядную туманность завтра.

Есть способ отвлечься от урока. Я устала от моего станиславского и от бесконечно предлагаемых обстоятельств.

Зажмурив глаза, я крупным планом увидела шершавые чёрные коряги с их сухой подагрой, а за ними сеточной дымкой трепетал листопадовый песочный воздух и стлался влажный живой покров до невидного горизонта. Уже хорошо: тут нет бабушки. Только мир и природа, обычная красота русского леса в Черноземье.

Я вижу, как заслонившие мир леса рукастые деревья резко засучили всю листву, словно рукава, – и сорвали, порвали, потеряли её от усердия. И замерли, протянув свои коряги к солнцу. Людям не понять деревьевы трудности.

Попрощаться вышло на закат нежно-кирпичное солнце, как у Набокова гриб, и мир нелогично перекрасился: у берёз побирюзовели стволы, а всё белое, чистое, символическое, национальное, чего мы ждём обычно от белоствольных деревьев, осыпалось вкрошь и улетело на небо и снежной пылью впечаталось в облака. Берёзовая белизна русских облаков – от берёзовых крошев осени. У нас всё поднимается в небо, словно у нас вечно поддувает снизу вверх. Вот у американцев дует сверху – торнадо там всякие… А у нас наоборот.