Вас, говорю, что, в школе этому учат?

Она отвечает: да.

Лезу в душу дальше: а кто написал гептамерон?

Дитя порозовело: Маргарита Наваррская.

Ничего себе, подумала я. А говорят, что в стране кризис образования!..

Теперь несколько слов об этом мужчине. Ты ведь хотела про писателя-мужчину? – уточняет бабушка. – Он был задушевным другом Петрарки, яростного ненавистника женщин. Самому Джованни тоже не очень повезло: его возлюбленная была замужем. А в те далекие итальянские времена замужество возлюбленной не облегчало, как ныне, жизнь любовникам, а осложняло до крайности. Приходилось испытывать душевные и прочие муки, постигать женскую психологию, писать классические произведения мировой литературы. Ужас!.. – бабушка очень артистична.

Я, видимо, совсем плоха: изо всей бабушкиной речи я уловила только Петрарку и то лишь по созвучию с Петром. Больная.

- Представляешь, ты любишь женщину, – патетично возгласила бабушка, и я тут же полюбила какую-то женщину. – Но она полностью недоступна. Такова жизнь. Представляешь?

- “Нет”, – сказала я, а потом: “да”.

В кармане повизгивал Потомуч: “Не слушай её!..”

- К особо известному произведению, великому “Декамерону”, его подтолкнула суровая придворная действительность. В известной степени, конечно.

- Бабушка, расскажи лучше про Петрарку, – проскулила я. – И я не понимаю про суровую придворную действительность. Его держали на заднем дворе? В людской? В подвале?

- Потом и про Петрарку будет, – согласилась бабушка. – Придворная жизнь всегда была страшна. Поверь уж мне.

- Минуточку!.. – до меня начало доходить.

- То убьют, то отравят, то интриги, то зависть, и у всех наркомания власти. Понимая людей, веселая неаполитанская королева Иоанна вела разудалую жизнь. Все у неё пели, плясали, оргиям предавались. Так надо было, чтобы властомания не прогрессировала. Утолить потребности приближённых – это самое первое, что должен сделать властитель. Ты же знаешь, что лучшие враги – бывшие друзья.

- Бабушка, ты говоришь банальности. Я тебе не верю. Зачем ты?

- А затем, что нам с тобой сейчас уже всё равно – что говорить. Слишком поздно харчами перебирать…

Поняв, что бабушка вновь рассказывает о себе, я замерла, затаилась: она что – вправду последний раз живёт?

- Короче, – она взяла другую ноту, – когда Боккаччо растолстел, стал еще серьезнее, чем раньше (а его и раньше признавали превосходным писателем, юристом, гуманистом и так далее), королева повелела ему быть рассказчиком. А он отменно говорил. Придворные радости не привлекали его, да и тело было большое. Однако королева упорно склоняла его душу к веселью, и ей, слава Богу, что-то удалось: искра дала пламя, слово устное зацепилось за бумагу, пришлось писать “Декамерон”.

- Бабушка, ты обманываешь меня. Он был толстый, несчастный, у него была замужняя возлюбленная и распутная королева. Условия для творчества – дай Бог каждому. Люкс. А королева, говоришь, склоняла его душу к веселью? Ты кажется, так и выразилась? А королева – это власть. А душа – это от Бога, как и власть… Ну-ну…

Потомуч попытался вылезти, но я ущипнула его за баклажанный нос, и он, задохнувшись от возмущения, принялся цитировать, прямо из кармана, вторую теорему Гёделя: “Если формальная система непротиворечива, то невозможно доказать её непротиворечивость средствами, формализуемыми в этой системе. Не слушай бабушку!”. Я задушила его, но Потомуч немедленно воскрес.

- Его собственная земная любовь, графиня Мария Аквино, – назидательно занудствует бабушка, – умерла много раньше Боккаччо, и он больше не любил. Он избавился от цепей Амура. И хотя во “Вступлении” к роману Боккаччо говорит, что его “пламенная любовь… сама собой сошла на нет”, – всё ж осталась полная чудаковатой страсти книга, значит, ничто и никуда не сошло, тем более на нет.

- Ты мучаешь меня, бабушка. Ты уверяешь меня в очевидном: земная любовь – как виртуальная лестница в небо. Или как строительный материал для… лестницы на виртуальное небо. И больше ничего в ней нет. Бабушка! Что ты хочешь от меня?

- Уже почти ничего.

- Почему почти, почему ничего? – мне становится страшно до ледяного холода в позвоночнике. – Да что ты рассказываешь про Бокаччо? Банально. Даже Чехова после первого сборника, “В сумерках”, один рецензент сравнил с “Бокаччио”, как он выразился. Рассказывать, дескать, мастак. Рассказывать!!! Вот что замечают о нас!.. С Джованни можно сравнить абсолютно всех: у него книга бессмертная. Я не могу больше любить мужчину, – вдруг закруглила я свой нелогичный пассаж.

- Некоторые даже перед смертью не понимают этого. А ты словно в бреду, – успокоила меня бабушка. – А вообще-то в этом, земном, что-то есть. Приятно пообниматься, когда кожа к коже… Но ведь ближе – нельзя. Кожа-то непреодолима! Вот и вся твоя земная любовь. До кожи! И стоп. А дальше верь в себя сколько влезет.

- Может, ты так от своей бестелесности говоришь? Может, дай тебе волю, ты под кожу залезешь, а потом будешь возмущаться, что кости мешают, а потом сломаешь кости и так далее…

Бабушка, рассекреченная окончательно, рассмеялась абсолютно счастливо:

- Ты даже не представляешь, насколько удобнее быть душой, чем телом! Впрочем, тебе этого не понять. Никогда.

Всё. Я поняла. Я разговариваю сама с собой. Она – просто моя душа. Мои наихудшие догадки подтвердились. Она лишь выделилась на плотный уровень и показала мне меня. Всё это было зря. Не друга нашла я, не подругу, а всего лишь себя, душу свою. И всё. Всё…

- Хватит, милая, устала я, пойдём домой. Я всё поняла про твоего мужчину-писателя… Толстый, несчастный, умный, книжку написал.

- Ещё немного, – сказала бабушка. – Посидим на дорожку? – она указала на маленькую чистенькую лавочку на берегу стального пруда, сверкавшего своей блестящей водой холодно и высокомерно.

- Посидим.

Я обрадовалась передышке. Тем более что водоёмы – моя слабость. Чем больше воды, тем лучше я понимаю действительность. Вода очищает меня, даже не касаясь меня.

Меня. Я. Как, однако, изменилось это самое я за последний год…

Вода в пруду. Железо. Сталь. Титановая гладь. Сверкает и блестит: это не одно и то же. А бабушка тихо бубнит, отчётливо радуясь моей догадливости:

- Я давно и глубоко убеждена, что счастливые люди романов не пишут. Они просто живут и радуются.

- Могла бы не притворяться…

- Поэтому главный двигатель появления на свет “Декамерона” Джованни Боккаччо, конечно, его мучительница Мария Аквино.

- Ты ничтожество. Ты клоунесса…

- Тут всё было подстроено так, чтобы Джованни не вырвался: весна, апрель, храм, прекрасная неаполитанка, а Неаполь – любимый город Джованни, где он получил и образование, и известность…

- Ты дрянь. Старая пошлячка. Ты паразитка.

- И дальше – судьба тащит его к письменному столу всеми способами: не успел он как следует вчувствоваться (а до встречи с графиней Джованни прекрасно жил в Неаполе восемь лет, и всё было очень хорошо), как вдруг его отец призывает сына вернуться во Флоренцию.

- Он мне надоел! Отстань, чума! И вообще ты перепутала даты.

- Джованни подчиняется и таким образом расстается с графиней на пять лет. Вернуться в Неаполь ему удается только в 1345 году.

- И как же тебя заткнуть?

Потомуч, утомившись логикой, перешёл на лирику: “Ты ей про любовь-то скажи напоследок, а то улетит к себе необразованная… ну скажи, скажи… А, ты сама, небось, всё позабыла. Напоминаю: любовь бывает безбрежная, безграничная, беззаветная, безмерная, безмолвная, безнадёжная, безоглядная, безответная, безотрадная. Безрассудная… Подожди, сейчас переверну страницу…”

- Он уже в очень серьезной известности – как литературной, так и профессионально-юридической. Полагаю, Папа римский знал, кому поручать секретные миссии. В Италии-то, в четырнадцатом век. Так вот, успех успехом, а сердце-то изорвано в клочья. Ну и, наконец, чума.

- Насмотрелась на сердечную кровь – и к нам, на последнюю дорожку, в ХХI век, ещё лакнуть, или хлебнуть… Ты человечинку как любишь: фри? в кляре? в переплёте? в жидком азоте?!