- Всё удивительно в Португалии. Фатима… Впрочем, это я так. Всё там – цветёт… Красные черепичные крыши, цветы на стенах. Пётр и я, мы так радовались тогда всему свету, мы любили саму любовь… Мы проезжали мимо частного дома: во дворе ходили частные лошади, холеные и прекрасные.

- Частные? – Давид потемнел. – Частные?!!

- Мы чуть не заплакали, вспомнив отечественную лошадь-побирушку, которая дежурит у одного шлюза на канале имени Москвы. Каурая. Глаза, как чёрные лимоны. По расписанию теплоходов приходит на парапет и просит поесть. Я дала ей арбузную корку. И все пассажиры дали ей корки, булки, яблоки… Глаза, как чёрные блестящие лимоны, смотрели на меня внимательно, и мне было страшно, что лошадь прочтёт мои мысли. Даже Пётр, уж на что сухарь, проникся жалостью…

- Опять какая-то чушь! – вскипел Давид. – Чёрные лимоны! Гнилые что ли? Декадентство какое-то. И что за страна, у которой даже лошади побираются?

- Наша страна, – тихо ответила бабушка, ожидая взрыва. – Ты патриот и должен всё знать про свою любимую страну. Ты любишь лошадей?

- Лошадей надо растить для кавалерии! – вскочил Давид.

- Но в этом веке не будет кавалерийских атак, – сказала я.

- Как не будет? Почему это? – Давид треснул кулаком по шикарному столу. Икра подпрыгнула в креманках.

- Техническая революция отменила кавалерию, – сказала я, сообразив, наконец, что вместе с патриотизмом Давиду вкололи представления о мире прошлого века. – Военные метят повыше. Парапсихология там… Или… Ты любишь космонавтику?

- Смешно! Странное слово: космонавтика. Будто человек может летать в космосе! Ещё на Земле не всё ясно!

- Понятно, – очень тихо процедила бабушка. – Эксперимент опять не удался.

- Ка-а-кой ещё эксперимент? – разозлился Давид и схватил фруктовый ножик.

Бабушка выхватила пистолет и выстрелила. Давид упал и заснул.

- Меня предупреждали об осложнениях, дали вот это, – бабушка показала мне оружие, стреляющее мгновенным снотворным.

- Он надолго заснул? – прошептала я.

- До завтра. Постараемся до пробуждения отвезти его в клинику.

- Опять будем переделывать?

- Конечно. Он неадекватен. Его патриотизм ему вкололи какие-то негодяи, начитавшиеся С. Джонсона в сокращении… Извращенцы, невежды, бляди нерусские…

- Слушай, а может, просто вернуть ему исходное состояние и пусть сам разбирается?

- А этого уже не может быть. То, что осталось от мозгов после драки, мы давно выбрали, вымыли, встроили, а лишнее выбросили. Такое крошево было… Он теперь либо так, либо… А эвтаназия запрещена.

- Грустно, – сказал я.

- Эвтаназия?

- Нет, я про Давида. Он ведь зачем-то рождался на свет, у него была мама, которая пела ему колыбельные, он пришёл к тебе с левкоями, был страстен и агрессивен, хотел в депутаты… – я бормотала всё это как по списку, понимая, что Давида больше нет.

- Позвони Петру, – внезапно сказал бабушка. – Иерофанту своему. Он объяснитель, открыватель… Пусть ещё пообъясняет тебе.

- Он в командировке. С новой любовницей. Ты и его хочешь подлечить?

- Она ему не любовница. Он даже в мыслях так её не называет. Он же умный мужик, он видит кого раздевает. Впрочем, эта сама раздевается, – добавила бабушка, ясно видя на международном расстоянии все детали по спальне. – Он иссохся по тебе. Ты у него теперь наисладчайшее воспоминание, поскольку ты ему жить давала, свободу большими порциями, власти, секса, да чего угодно…

- Ты, бабуля, провокатор. Ты могла бы одним движением мизинца всё исправить, изменить, вернуть. Ты же могущественна. И абсолютно свободна. Но ты смотришь на меня и ждёшь – как же я вывернусь. У вас, бессмертных, так и принято вообще?

- Ладно, – кивнула бабушка. – Я ему сама позвоню.

- Не надо.

- Молодец. – И бабушка погладила меня по голове. – Всё равно скоро в дорогу… Лучше идти налегке.

Приходил Потомуч. Посидел у нас, послушал, полюбовался на спящего Давида, послушал его бормотанье.

- Доигрались, – высказался про нас Потомуч неодобрительно.

Завязал уши, фыркнул и ушёл не попрощавшись.

ЛЮБОВЬ И ЛИТЕРАТУРА

Утром, отдав осоловелого Давида медикам, пошли мы в парк. Приятно беседуя по дороге, мы с бабушкой пытались не думать о последствиях новых интрузивных процедур, уготованных Давиду.

Бабушка шутила, подтрунивала над встречными, громко рассказывала старинные анекдоты, звонко пела мне баллады, крепко похлопывала прохожих по плечам, – и ей всё сходило, поскольку вышла она в шапке-невидимке. Я уже сто раз говорила вам, что она умеет носить любой костюм.

- Бабушка, помнишь, как мы с тобой хорошо жили! О литературе болтали, ты остранению меня учила! – грежу я, старательно обходя лужи.

- И чем всё кончилось!.. – иронично подхватывает бабушка, наступая в лужу. Ей-то, невидимой, легко и просторно.

- А чем? И точно ли кончилось?

Она притихла, задумалась, выбралась из лужи. Я давно почувствовала, что ей до крайности надоели мои мирские вопросы, пропахшие человечиной. Ей надоело притворяться и ублажать меня, терпеть, искать мои маленькие земные истины, радоваться куцым думам и выдумкам.

Вы только представьте себя на её месте: вот вы – вечная душа, бессмертная, а вам приходится возиться с бренным и капризным телом, у которого что ни день – всё новости: то любовь, то разлука, и всё так остро, будто впервые и вообще будто в этом есть смыслы.

- Я могу рассказать тебе что-нибудь средневековое. Или ренессансное. Когда тебя не было, а я была. Я много знаю, – сдержанно напомнила бабушка, дрожа от брезгливости. – Я случайно знаю даже, каким образом Давид хотел покончить с проституцией.

- Да?! Как же?

- Он собирался, во-первых, легализовать её, налоги там, помещения, медицина. Но! Во-вторых: во всех презервативах, строго подконтрольных государству, датчики установить – некие подглядывающие устройства на кончике, чтобы мужчина железно был уверен – прикидывается его дама или оргазмирует реально. Давид сказал, что как только всех проституток обяжут кончать всерьёз и всенепременно каждый раз под каждым клиентом, они тут же вымрут.

- Ну, вообще-то он где-то прав… Видеокондом… Да-а-а…

- А теперь ты, вся из себя писательница, напряги воображение: что ещё может натворить наш подопытный? То-то. В клинику. Клиника ждёт.

Я напрягла воображение. Меня тут же затошнило.

- Бабушка!.. Расскажи лучше про хорошего писателя, которому повезло в земной любви, – задала я неразрешимую задачу. – Попросту, по-пушкински расскажи, чтобы всё понятно, красиво, нетленно, по-русски.

Она подумала и кивнула.

БАБУШКА, ДЕКАМЕРОН И ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ

Облака вели себя, как дети: шалости, снег, и вдруг очень сильный ливень, и солнце, до хруста слепительное. Мир окрашивался любовью, как акварелью, потом открывались утренние звёзды, как со дна колодца, и сердце сжималось от взлётного, аэродромного восторга, который уже никогда не переживу я так сильно и нежно, как в тот изумительный день. Это был день прощания и освобождения.

- Трудно даже вообразить, что за сотни лет до электричества, радио, телефона и прочего телеграфа люди не только занимались этим со всей непринужденностью, но и сплетничали! – весело начала она. – А как иначе можно назвать поведение дам и кавалеров, севших в кружок и обсуждающих любовные похождения известных им лиц? Сплетни. Пересуды. Перемывание косточек. Как еще? Сама знаешь… Вот так и рождаются великие произведения литературы!

- И всё? – спрашиваю я. – И всем повезло?

- Я чувствую себя настолько свободной, что могу подойти к кому-нибудь и спросить что угодно, – говорит бабушка чистую ерунду, потому что она всегда была такой свободной.

Она хочет отвлечь меня от чего-то. Говорит осторожно, как будто неопытный врун пробует силы на собственной няне.

- На улице спрашиваю: почему декамерон? И с невыразимым удивлением слышу ответ довольно юного создания: видите ли, греческое deka, то есть десять, а их было десятеро…