- Не надо спешить, – отвечает вежливо шофёр, вспомнив, что он корпоративный, – дело есть дело.

Бреду к какому-то сараевидному строению, интуича, что лицо внутри. Тепло, шепчет внутренний голос, а через десять шагов – уже очень тепло. Предчувствия, предчувствия, сильные, как волны океана.

В этой местности особый климат, душераздирающий. Здесь веет такой волей, таким подъёмом, облака тут самые белые и высокие, ветер чист и насыщен звёздами, которые видны тут даже днём, как со дна колодца. А у меня разодрана вся душа, и мне здешний климат вдруг оказался в кайф.

Главное – оттянуть интервью. Надежда умирает по графику.

Начинаем аутотренинг. Но. Ведь я профессионал, ведь у меня опыт, и я знаю, что нету на свете такого мужика, беседу с которым можно опубликовать везде. Тем более бесплатно. Существует типология СМИ, есть целевые аудитории, да мало ли что есть! Но не для Даши. Она выдумала “Мужика”, значит, мир перевернись, раззудись, размахнись, расступись, иссььь… Иду к сараю.

За моей спиной заржала лошадь. “Белая”, – подумала я о лошади. Оборачиваюсь – нет лошадки, одно ржание. Загадочно. Потом – топот. И никого. Да, думаю, вот ещё одна радость урывками.

За скрипучей дверью сарая мне открылся безлюдный серо-зелёный коридор, пахнуло яичницей, мылом и спортивным потом. Меня затошнило. Разыскивая туалет, я забрела в тренажёрный зал, тоже пустой, а запахи усилились. Откуда же? Где-то звякнуло что-то алюминиевое, я поспешила на звук жизни. Ух! Ну вот и человек наконец отыскался.

Он был нечеловечески красив. Мышцы культуриста со стажем, босой, тонкокостый, глаза преувеличенного мангуста, соломенный хвост на затылке, плавные движения сытого зверя, – всё это богатство хотело чаю и сейчас включило плитку. Обернувшись на меня рапидно и сказочно, богатство поздоровалось и поинтересовалось. Я, забыв про свою тошноту, смотрела на влажный монолит упругого торса и бормотала: “Давид, это Давид…” Хотя ни мой сосед-насильник, ни библейский царь, ни изваяние Микеланджело не имели к этой аллюзии отношения, я могла восхищённо твердить лишь это слово, будто пробуя буквы на вкус и на ритм. Проклятая красота!

Скульптура повторила вопрос. Я повторила ответ.

- У нас нет Давида, – вежливо удивился он.

- Извините. Мне нужен Александр, – взяла себя в руки я.

Видимо, здесь не было других мужчин с этим редким именем, поскольку по скульптуре пробежала молния, и лепной торс изящно склонился в ту сторону, где в этот миг мог быть мой грядущий собеседник, настоящий мужик, если верить Даше. А она стильная. Ну, вы помните. Поблагодарив скульптуру, я поплыла на восток.

По указанной комнате туда-сюда ходили великолепные мужчины. Ходили степенно, совещались, ещё ходили; словно охотиться собрались. Вот-вот за амбарами протрубят зорю.

За длинным дощатым столом сидел только один: в тёмно-зелёной безрукавке, загорелый, с очень добрым лицом.

Изящные руки. Нет, не так. Руки его изящно лежали на столе.

Нет. Не то.

Он сидел и тихо царил. А руки – так, отдыхали.

Остановилась, молчу, на изящные руки смотрю, попутно ищу Александра. Я ведь никогда раньше не видела живьём того, чья деятельность ныне тотально влияет на мою. Я видела фото на плакате, очень хорошее фото. Что же в жизни-то? Интересно же.

Пока искала, боковым зрением всё смотрела на руки вождя. И – второй раз за пять минут моё огорчённое сердце мягко и восхищённо всхлипнуло: этого милого человека хотелось погладить по лицу. Того, что в коридоре, следовало не гладить, а ваять из мрамора, но этого, вождя, – сначала гладить. А потом, возможно, тоже ваять, но из красного дерева.

Тут же и выяснилось, что этого, вождя, в безрукавке, ваять придётся лично мне. Из русских слов. И так реалистично, чтобы партнёры-англичане тоже поняли. Это и было лицо бренда “Мужик” Александр. Приехали.

Хотелось крикнуть: “Ошибка! Он не может красоваться на рекламе сигарет! Он – настоящий! Его нельзя курить!!!” Но: “Это работа!” – шепнул змей, отчего Каин воодушевился дополнительно.

Я начала с самого плохого: попросилась курить. Он очень хорошо встал, не быстро и не медленно, повёл меня в другую комнату, где были по-солдатски застеленные койки, деревянные стулья и тишина. Дал спички, пепельницу, открыл окно.

- А сигареты у вас есть?

- Да, но не “Мужик”, – будто извинилась я, закуривая верблюда.

- Ах, “Мужик”!.. – улыбнулся он с таким вежливым пониманием, будто это я, а не он – лицо бренда.

Ужасное подозрение вцепилось в мои раскалённые мозги: он не чувствовал себя лицом этого бренда! Совсем.

Стало неловко. Здесь, в сарае с тренажёрами, я суечусь как деклассированный элемент, случайно забредший в великосветское общество. Тут свои законы и запахи. А у меня, считай, праздный интерес. Как у мелкого карманника, копеечно-бездарно попавшего в тюрьму, но, ввиду новых пенитенциарных подходов, вывезенного на перевоспитательную экскурсию в Алмазный Фонд. Вообразите, если есть время.

Александр совсем не походил на актёра: его дублёное лицо могло принадлежать только ему, но не ролям и не другим людям. Не было в нём ни капли мужика, ни в каком значении этого звучного зажигательного слова. Может, он мужчина? Да. Однако слово “мужчина” приложительно к Александру почему-то сразу меняло род имени существительного на некий средне-женский. Всплывал архаизм из пыльного словаря: мущина, мущинка. Слышался гнусавый голос из очереди за колбасой: “Мужчина, вас тут не стояло!” Словом, “мужчина” так же осыпался с этого замечательного человека, как и “мужик”. Он был очень хороший. Человек. С первого взгляда видно – человек. А теперь на секунду вообразите себе пачку сигарет “Человек”. Вы будете это курить? Вот именно.

Его – лично – играла вся свита, любя его явно и почти молитвенно, а он простодушно улыбался. Вождь и муж, властитель и всадник, человек и человек.

Объяснять эти впечатления себе я буду позже, а сейчас я во все глаза смотрела на его дорогие зубы: единственное, что выдавало некие внешние обязательства – его – перед профессией. Мне было необходимо зацепиться за что-нибудь тупое, модное, найти в нём признаки нравственного уродства, – чтобы отстраниться, чтобы засмеяться, выключить мои чувства, шутя выдумать и с умным видом выполнить пиар-план… Нет.

Всё надуманное и наносное сразу осыпалось. Как ни прикладывала я к облику – имидж, к лицу – личину, даже к актёру – режиссёра, всё летело мимо. В жизни он был ещё лучше, чем на фото. Это было ужасно, эта провал кампании. Надежда умерла, не попрощавшись.

Подправив свои рваные виртуальные валенки, я попросила разрешения включить диктофон. Объяснила задачу. Он даже не удивился. Раз милой Даше нужно такое странное интервью, значит так надо. Впрочем, он легко вёл эту линию: раз нужно, значит надо. Или наоборот.

Завертелась плёнка, и мы абсолютно гармонично заговорили о способах выживания в лесу. Почему? Не знаю. Он сообщил мне, что самое страшное, что может случиться в глухом лесу с заплутавшим человеком, это встреча с другим человеком. И объяснил, что человек в лесу страшнее зверя. Теперь я это знаю, как и то, что человек вообще страшнее зверя.

Я стиснула зубы. Потом он рассказал о дочке, о друге, об учителе, об отношении к прессе, ещё о чём-то. Всё это совершенно не годилось для универсального всероссийского всепечатного интервью, поскольку всё это нельзя было курить. Александр был искренний, живой, грустный человек. Ну ладно, ну, мужик. Но – “Мужик”? Мистер мужик? Мозг мой отказывался формулировать по этому бренду что бы то ни было. Ну никак. Этим человеком нельзя торговать, он ещё маленький! Киднепинг.

А для самого начала он сообщил мне, что он – нарост на теле человечества.

Я примолкла, разглядывая сей мужественный нарост.

- Есть такая теория, – объяснил Александр. – Бессмертный дух однажды получает сгущение, нарост, тело, в котором страдает, проходит испытания, чтобы потом вернуться в вечность.

Я спросила про испытания.

- За время многочисленных поездок и путешествий, коими меня судьба не обидела, слава Богу, – про Сибирь, например, я понял, что нормальный человек, попавший туда отсюда, из цивилизации, умирает в первый же день. Ну в самом деле: как можно выжить в этом количестве комаров, особенно если не подготовлен к сосуществованию с дикой природой… В Москве есть специальная школа выживания, где мы готовим ребят к отходу от условностей так называемой инвалидной цивилизации.