Никаких громких дел ему давно не поручали, так, разную ерунду, и то, что сейчас вдруг отдали расследование убийства азербайджанской девочки, представлялось, с одной стороны, невероятным везением: не могут сами справиться, гады, не хотят мараться в грязи! С другой же стороны, везение представлялось вполне читаемой подставой. Ситуация наипростейшая, убийца вот он, лежит в больнице, на блюдечке с голубой каемочкой, свидетели – вся банда этих бритоголовых сволочей. Довести до суда – раз плюнуть. Суд в таком деле – это и общение с прессой, и внимание руководства, то есть какое-никакое, но признание. И все это – ему? С чего?

Опытным носом следака Зорькин чуял подвох, но в чем именно он заключался – сообразить никак не мог, потому и решил подойти к расследованию во всеоружии. Лучшего же консультанта, чем старинный друг Леня Рогов, и придумать было сложно – профессор много лет занимался изучением молодежных движений. Вот и пилил Петр Максимович в свой законный выходной на противоположный от родной Гражданки конец города – в Купчино.

– Коньячку? Водочки? – встретил его накрытым столом старый друг.

– Потом, – отказался Зорькин. – Мне голова ясная нужна – я же по делу.

– Скинхеды, Петя, это не дело, – грустно ухмыльнулся Рогов. – Это болезнь от безделья.

– Вот и просвети. А то я, кроме того, что они головы бреют и драки устраивают, ничего про них не знаю.

– Тебя скины в принципе интересуют, ну, там, история, традиции, или нынешняя ситуация в России?

– На кой хрен мне исторические экскурсы? Я же не диссертацию писать собираюсь.

– Правильно мыслишь. Те, первые скинхеды, с которых все началось, и наши, нынешние, – это земля и небо.

– Даже так?

– Конечно. У нас и тут – собственная гордость.

В следующий час из индивидуальной лекции доктора наук Рогова следователь Зорькин узнал массу любопытного и совершенно для себя нового. Не в полной мере доверяя диктофону, прихваченному с работы Петр Максимович делал быстрые пометки на бумаге, уточняя услышанное.

Оказалось – вот те на! – что самые первые скинхеды, появившиеся в Англии в конце шестидесятых годов прошлого века, были полными антиподами нынешним – расистам, фашистам и антисемитам. «Пиво, девки, драки! Скины вне политики! Засуньте ее себе в задницу!»

Увы, политика, вылезшая именно из вышеозначенных частей тела наружу, поделила скинов на «коричневых» – скинов-неонацистов, которых по-другому называют еще бонхедами, то есть башка – бильярдный шар, «красных» – скинов-коммунистов, или «редскинов», приверженцев, что характерно, не Ленина, а Че Гевары, и скинов-антифашистов, иначе говоря, «рашскинов». Последние хоть и солидарны с «красными» в плане антифашизма и антирасизма, но категорически против коммунизма. Потому и назвали себя – RASH – аббревиатура из трех слов: «Red and Anarchist Skinheads».

– Хочешь сказать, что все нынешние бритоголовые встроены в политику? – насторожился Зорькин, кажется, начиная смутно понимать, почему дело поручено именно ему.

– Почти, – кивнул Рогов. – Если скинхед вне политики, то это уже модник.

– Кто?

– Модник. Тот, кто примкнул к движению, подражая внешним атрибутам – бритая голова, тяжелые ботинки, свастика на руке. В последнее время, кстати, их становится все больше, то есть скинхедом быть модно! Понимаешь? В нашей стране модно быть фашистом! Чушь, дикость, но это так! Лет десять назад когда эта тенденция только-только начала проявляться, я был в составе группы ученых, которые написали аналитическую записку в правительство об опасности скин-движений. Реакция была весьма своеобразной: у нас появились скинпеды.

– А это еще кто? Педики, что ли?

– Именно. Скинов, осужденных за хулиганство, стали определять в камеры к кавказцам. Специально. Чтоб покруче наказать. Ну а кавказцы их попросту «опускали». Вот и представь, вышли пацаны после года-двух тюрьмы и начали сбиваться в стаи. Уже по принципу сексуальной ориентации. И конечно, делом чести стало мочить своих обидчиков.

– То есть...

– Вот именно!

К дикому удивлению Зорькина, оказалось, что у скинов имеется не только отличительный стандарт внешнего вида, но и своя музыка, свои печатные издания.

– У нас их много, что ли? – ошарашенно поинтересовался следователь. – Если и музыка, и пресса...

– Около ста тысяч – это много или мало? – вопросом на вопрос ответил Рогов. – Два года назад генеральный прокурор официально сообщил, что их – пятьдесят тысяч, а правозащитники утверждают, что сегодня – сто. Как минимум. И это всего за два года!

– Москва? – с тоскливой надеждой поинтересовался Петр Максимович. – Там в основном?

– Увы, Петюня, больше всего бритоголовых у нас, в Питере, причем самых махровых, «коричневых»...

– Да нет, ты что-то путаешь, – отмахнулся Зорькин. Верить в озвученную другом информацию совершенно не хотелось. – У нас даже когда дела по дракам бывают... или помнишь, сколько раз на иностранцев нападали, официально извещалось, что это – обычное хулиганство и никакого отношения к межнациональным конфликтам не имеет. Дети же. Родители на работе все время, ни комсомола, ни пионерии, спортшколы позакрывали, куда податься? Вот и хулиганят. Сам говоришь, быть скином – модно. Придуриваются. Вспомни, мы в детстве тоже стенка на стенку ходили, класс на класс. Двор на двор. Даже район на район, бывало. Штаны с бахромой носили, волосы до плеч, как Битлы. Вот и эти – так же.

– Не спорю, – пожал плечами Рогов. – Только мода, заметь, не на пустом месте вырастает. Должны быть носители, те, кто подскажет, почему голову надо брить, зачем в носке ботинка металл. Сам знаешь, если на сцене висит ружье, оно должно выстрелить. Так и тут. Раз пацан надел специальную обувь для драки, он непременно пустит ее в ход. Хотя бы для того, чтоб опробовать. И рядом обязательно окажется тот, кто подскажет, на ком именно. Кстати, помнишь, может быть, из истории: большинство черносотенцев были выходцами с рабочих окраин. У нас сейчас – та же история: больше всего скинов вырастает в спальных районах, в плохо обеспеченных или неполных семьях. Я тебе одну цифру приведу, сам все поймешь: в России, по последним данным, двенадцать процентов населения поддерживают фашизм, а пятьдесят процентов считают, что фашизму создан режим максимального благоприятствования. По крайней мере, милиция это дело весьма поощряет.

– Не бреши! – грубо оборвал друга Зорькин. – Это ты там в своих заграницах понахватался? Я к тебе как к другу, как к специалисту пришел, чтоб вопрос прояснить. А ты мне американскую лапшу на уши вешаешь?

– Не хочешь – не слушай, – пожал плечами приятель. – Но насколько я помню, то убийство, которое ты расследуешь, именно на национальной почве?

– И что? – Зорькин разозлился. – Но это – единичный случай в городе, потому и поручили мне!

– Как самому опытному? – хохотнул Рогов.

– Наоборот, – Зорькин сник, – если бы у дела был политический окрас, хрен бы мне его доверили. Сформировали бы следственную группу, шеф бы взял под свой контроль. А так... Модники, как ты говоришь. Куртки, свастики, подтяжки. Пива нажрутся, а энергию куда девать?

– То есть, ты считаешь, в скинах нет ничего опасного?

– Да я сам сегодня заявление нашего пресс-центра читал. Все это происки твоих западных друзей. Роетесь, ищите, как бы побольнее Россию ужалить. Вот и нашли! Типа, русские Гитлеру голову свернули, а мы теперь всему миру докажем, что у них своих гитлеров полно! Эх, Леня, ты-то чего? Русский же! Сколько ж можно гной изливать? Неужели за державу не обидно?

– Обидно, Зорькин, до кровавых соплей обидно! И не за то, заметь, что эти отморозки по улицам гуляют, а за то, что безнаказанно гуляют! Погромы, избиения, убийства... Когда ж наконец вы головы из песка вытащите и поймете, что это не просто подростковые игры? Это самый настоящий фашизм! Причем поощряемый!

– Кем? – набычился Зорькин.

– А это я у тебя, как представителя прокуратуры, спросить хочу. Есть статистика, вполне официальная которая показывает, что милиция сознательно отказывает в возбуждении уголовных дел, если вопрос касается конфликта на национальной почве.