Скорее бы суд – и домой. Противный следователь после того раза, как заставил Ваню подписать какой-то документ, больше не ходит, зато два раза был адвокат. Странный какой-то, перепуганный. Сидит на стуле и все время оглядывается на дверь с окном, будто боится, что Ваня на него сейчас набросится с кулаками. Адвоката зовут Юрий Викторович. Он положен Ване от государства, потому что у матери нет денег заплатить частнику. Так сказал сам адвокат.

Если бы Ваню спросили, он бы ответил, что ему защитник вообще не нужен. Зачем? Если ты не виноват, от кого защищаться? А он следователю сто раз говорил, что не убивал. И докторша Клара Марковна сказала, что на суде разберутся. Конечно, разберутся! Ваня там все честно расскажет и про Бимку, и про то, как студенческий выронил, и что ни разу ударить не успел. Конечно, судья будет спрашивать: а кто же тогда убил? «Если б знал, то сказал бы», – честно ответит Ваня. Он ведь и в самом деле ничего не видал! Прибежал, когда все кончилось. Да и ребята подтвердят. Следователю-то они могли говорить все что угодно, а на суде скажут правду. У скинхедов так положено: своих никогда не подставлять и из любой беды выручать.

Ваня прикрывает глаза. Вызывает в памяти длинный, прикнопленный к стене в организации лист со строгой надписью: «Правила скинхедов». Глаза послушно бегут по знакомым строчкам.

«Настоящий скинхед не должен дружить с инородцами и не должен общаться с ними ни при каких обстоятельствах».

Не то, дальше.

«В любых случаях запрещается помогать инородцу, жалеть его или сочувствовать...»

«Твоя агрессия по отношению к инородцу – твое священное право! Бить, оскорблять, издеваться над инородцем – долг настоящего скинхеда. Помни, ненависть и презрение к инородцу ты должен выказывать ему при каждом удобном случае!»

Правил много, Ваня, конечно, знает их все наизусть, но сейчас почему-то хочется дойти до того, искомого пункта. К тому же вот так, с закрытыми глазами, представляя знакомую стену в организации, он вообще ощущает себя среди своих. И от этой мысли так не хочется отказываться!

– Изучаешь? – хлопает по плечу Костыль. – Правильно! Это – основа нашей жизни.

Вникай и неси знание в массы!

Так, дальше правила, как себя вести. Если встретишь черножопого с русской девушкой... Снова не то, тут и дураку понятно: чурке накостылять, а девушку не трогать! Дальше о необходимости активной деятельности на благо организации – расклейке листовок, распространении литературы, дружбе с братьями по разуму, вернее, по расе. А, вот, кажется дошел.

«Если ты видишь драку, в которой участвуют скинхеды, твой долг – присоединиться к бойцам, не выясняя причин. При любой возможности настоящий скинхед обязан помогать своим, особенно членам своей группы. Помни, ты не просто солдат, ты мститель! И если кто-то обидел твоего товарища, приди и отомсти. Если понимаешь, что твоих сил недостаточно, собери единомышленников и отомсти! Ни одна обида, причиненная скинхеду, не должна остаться неотмщенной!

Если не хватает сил твоей группы, объединись с другими командами, но отомсти!»

«Ну вот, – Ваня удовлетворенно улыбается, – конечно, свои не дадут меня в обиду! И я против них слова не скажу. Хоть пытайте!»

Они отпрыгнули друг от друга, расплескав полванны на зеркальный пол, застыли в потрясении: кто?

– Алексей, ты здесь? Открой! – раздался высокий требовательный голос. – Ты там с кем?

– Предки... – скривился побледневший Алик, – раньше приехали. – И заозирался в поисках одежды.

А откуда одежда? В ванную-то прискакали нагишом!

– Не открывай! – вцепилась в него Валюшка, видя, что любимый обматывает бедра полотенцем.

– Ты чё? – покрутил тот пальцем у виска. – Жить, что ли, тут собралась? На, прикройся! – И он подал ей пушистый розовый халат, висевший в углу.

Щелкнула задвижка. Открылась дверь.

– Так.. – На пороге возникла высокая красивая дама. Именно дама. Короткая стрижка, брючный костюм, ярко накрашенные губы. – У нас, оказывается, гости? Молодец, сын. Родители за порог, а ты полный дом шлюх натащил! Да еще и мой халат дал! А ну, милочка! – И дама одним движением сдернула с Валюшиных плеч махровое прикрытие. Халат угнездился в ногах розовой тучкой, дама брезгливо пнула его ногой. – Теперь только на выброс. Спасибо, сын. Откуда? На Московском вокзале подцепил? – Она презрительно оглядела голую девушку, присевшую на край ванны и обхватившую себя руками.

– Это... – сипло выдавил потрясенный Алик, – это... Валя... – И вдруг голосом неожиданно твердым, сорвавшимся в фальцет, задиристо закончил: – Моя невеста!

– Кто? – послышался из-за двери густой мужской бас. – Невеста? – И в проеме возникла еще одна фигура, мужская. Крупное темное пятно без лица, с блесточками очков где-то под самым косяком двери.

Теперь среди троих одетых людей, даже Алика в полотенце вполне можно было считать таковым, Валюта, единственная, сидела совершенно голая, дрожа то ли от холода, то ли от стыда, и наблюдала, как под ее мокрой косой, свисающей к самому полу, собирается лужа воды.

– Так, нечего тут голыми девицами любоваться, – выговорила дама, оттесняя темное пятно от двери. И тоном, выражающим верх ледяного пренебрежения, обратилась к сыну: – Одень... невесту! И проводи до выхода.

Алик снова обернул Валюшку в розовый халат и протащил мимо родителей к себе в комнату. Пока она одевалась, путаясь в рукавах и застежках, он, едва натянувший брюки, как заведенный бубнил:

– Не бойся. Сейчас я им все объясню. Не бойся. Сейчас я им...

– Не надо, – просила Валюша, – я пойду...

– Конечно, пойдешь, милочка, – снова возникла на пороге дама, теперь уже безо всякого стука, – только сумочку свою мне покажи, мало ли что там из моих украшений затерялось...

– Мама! – заорал Алик, увидев, как побледневшая Валюта покорно протягивает свою потрепанную джинсовую сумку. – Мама! Не смей! Это, правда, моя невеста! Я женюсь!

– Ну, сегодня уже, слава богу, не успеешь, – спокойно улыбнулась дама, – ЗАГСы закрыты, а завтра с утра к венерологу пойдешь.

Валюша отшатнулась, будто ее с размаху ударили по лицу, стукнулась спиной об Алика, оттолкнулась и бросилась вон. В коридоре подхватила свои сапожки, разбросанные на полу еще с вечера, и лихорадочно стала крутить дверные задвижки. Одну, другую, вправо, влево – никак!

– Помочь? – образовалась у плеча дама.

– Алла, да отпусти ты ее! – снова возник из глубины квартиры мужчина. – Подумаешь, с кем не бывает! Ну, вырос наш сынок, захотелось сладенького... Весна! Гормоны играют.

– Короче, – одетый в свитер и пиджак Алик, в нахлобученной на макушку шапке-ушанке, отодвинул мать, обнял за плечи Валюту, – мы уходим вместе.

– Позвольте спросить – куда? – смерила его насмешливым взглядом мать. – На вокзал?

– В общежитие, – гордо ответил сын.

– Ах, так девушка из общежития? Какое ПТУ? Швейное? Малярное? Кулинарное?

– Технологическое, – в тон ей машинально повторил Алик. И тут же поправился: – Институт. Пятый курс.

– Понятно, – по-змеиному улыбнулась дама. – Распределение на носу. Уезжать из Ленинграда не хочется. А тут такой вариант! С квартирой, с машиной! Умница, девочка! Хотя, извините, вы, конечно, давно не девочка. А ты – идиот! – повернулась она к сыну. – Она тебя еще не обрадовала, что беременна?

На этот раз защелка поддалась сразу, Валюта босиком выскочила на площадку, спустилась до двери парадной и только тут остановилась – обуться. Алик оказался рядом через минуту:

– Пошли!

– Уйди! – сквозь слезы крикнула девушка. – Уйди! И никогда больше не приходи!

И рванула в темноту, в какие-то проходные дворы, через какие-то подворотни, подальше от фонарей, от людей, от всей ленинградской постылой жизни.

Ночь была длинной и холодной. Валя заходила в подъезды, грелась на грязных батареях, снова оказывалась на улице, брела вдоль каких-то речек, переходила мосты и мостики. А когда вдруг оказалась перед освещенным входом в метро и узнала станцию «Площадь мира», поняла, что уже утро. Вошла в полупустой вестибюль, нашарила в кармане пятачок, села в пустой вагон. До общежития она добралась только часа через два, когда ее, отогревшуюся и задремавшую в вагоне метро, разбудила какая-то старушка, закричавшая прямо в ухо, что молодежь специально прикидывается спящей, чтобы место не уступать.