Под этим взглядом Ване совсем неохота быть суперменом, наоборот, охота стать маленьким, чтоб Клара Марковна, как мама, взяла на ручки и побаюкала. И поцеловала бы, и сказала бы что-то типа: все хорошо, не бойся, маленький, я с тобой! У Вани начинает щипать в глазах, и он вдруг понимает, что Кларе Марковне совершенно невозможно соврать, как бабушке.

– Если б успел, – слова выталкиваются медленно, будто прирастают к языку, – если б успел – ударил! Потому что он, он... я его узнал. Понимаете? – Ване страшно хочется все объяснить. И про Бимку, и про Катюшку, и про этого лысого урода, из-за которого... – Это он мою собаку об угол! И Катюшка потом неделю говорить не могла, будто немая сделалась!

Клара Марковна смотрит на него участливо и жалостливо.

– А ты хоть раз человека ударить пробовал?

– Тысячу раз на тренировках и на соревнованиях.

– Да нет, не в спорте, по-настоящему, когда убить хочешь?

– Нет, – Ваня отрицательно возит головой по подушке.

– Ты думаешь, это просто – убить человека?

– Он не человек, – бормочет Ваня, – он – чурка.

– Чурка? Что за зверь такой?

– Ну, кавказец он, не наш, не русский.

– А тебе чем кавказцы не угодили? Мы, между прочим, с тобой сейчас разговоры разговариваем только потому, что кавказец, чурка, как ты говоришь, свою кровь тебе отдал. Выходит, ты теперь с грузином... или кто там у нас Миша – абхаз? Вы теперь – кровные братья.

Ваня молчит. Он плохо понимает, что такое говорит эта докторша, так похожая на его бабушку. Абхаз – его брат?

– Повезло тебе, Ванюш. – Клара Марковна опять гладит его по голове, как маленького. – Группа крови у тебя редчайшая, четвертая. Еще и резус отрицательный. Знаешь, что это такое?

– Нет, – шепчет Ваня.

– Ну и ладно. Сколько на земле народу живет? Миллиарды, да? А такая кровь, как у тебя, всего у полутора миллионов. Понимаешь теперь, какой ты у нас исключительный? Ученые говорят, что у Иисуса Христа такая кровь была. По Туринской плащанице определили. Слышал про плащаницу?

Ваня снова отрицательно качает головой.

– Выздоровеешь – обязательно прочитай. Интересно же! Так что в рубашке ты, Ванюша, родился. На станции переливания такой крови нет, у нас – тоже. Все больницы обзвонили – пусто! А тут наш Мишенька. Говорит, берите у меня! У него тоже четверка отрицательная. Сам недавно оклемался – язва, месяц назад чуть не помер от кровотечения, куда еще кровь давать? Так упрямый, ужас! Берите, говорит, и все. Парнишку спасать надо.

– Какого парнишку?

– Тебя, кого ж еще? – смеется Клара Марковна. – А ты говоришь – чурка! По нутру человека определять надо, а не по ушам-носам! Вот я, по-твоему, кто? – внимательно смотрит на Ваню докторша. – Ну, по национальности? Угадаешь?

– Вы на бабушку мою очень похожи, русская, наверно. Только у вас нос большой.

Ваня смущается. Стыдно признаться, но внешне он так и не научился отличать своих от чужих. Разве что кавказцев. Но их за версту видно. С узбеками тоже все понятно, с корейцами. А вот с другими... У докторши – синие глаза, доброе морщинистое лицо, мягкие вислые губы. Второй подбородок с коричневой бородавкой. Таких теток он каждый день по сто штук на улицах видит!

– Русская, говоришь? А вот и нет!

Ваня холодеет, и мурашки колкой толпой бегут вниз по позвоночнику. Неужели она... как там Костыль говорил? Какие приметы у жидов? Черноволосые. Кареглазые. Кудрявые... Нет, не подходит...

– Да не мучайся! – Клара Марковна смеется. – Я – немка. Наша, правда, из Поволжья. Но – немка. Знаешь немецкий? Хочешь, поговорим?

– Нет, – счастливо улыбается Ваня, – я английский учил. А по-немецки только «Хенде хох» знаю, ну и еще « Хайль, Гитлер!».

– Богато, – непонятно, одобрительно или наоборот ухмыляется докторица. – Как, доверяешь мне себя лечить?

Ваня кивает.

– А Машеньке? Ну, медсестричке своей?

Ваня вспоминает милое лицо в ямочках, смущенную улыбку, прохладные нежные руки и снова кивает.

– Ну и хорошо, – кивает Клара Марковна. – Правильно. У Машеньки руки золотые. Укол ставит – не чувствуешь. А улыбка какая? Никакой физиотерапии не надо. Солнышко!

Ваня расслабленно улыбается, он полностью согласен с милой докторшей, так похожей на бабушку. После того как медсестричка над ним похлопочет, всегда становится легче. И сразу клонит в сон.

– Ну вот скажи, Ванюш, у кого язык повернется нашу Машеньку жидовкой назвать? А ведь она – еврейка! У них династия медицинская: дед с бабкой, мать, отец, брат Машенькин – все врачи! И отличные, между прочим! Если их всех поубивать, как ты мечтаешь, кто ж людей лечить будет? С того света вытаскивать? Да у нас в больнице вообще полный интернационал. Кого только нет! И калмыки, и армяне, и туркмены. Даже турок есть, хирург в урологии. Лучший в городе, между прочим!

Ваня не знает, что такое урология. Он уже вообще ничего не знает. Не хочет знать. То, что Машенька – жидовка, пожалуй, хуже, чем то, что у него нет руки. Как же так? Разве жиды могут быть такими милыми? Такими ласковыми? Они же – жиды...

– Ванечка! Можно? – В дверях появляется мать. Робко протискивается бочком и так стоит, пережатая дверью, боясь войти.

– А, вот и мой сюрприз пожаловал! – поднимается Клара Марковна. – Проходите, только недолго, а то, не ровен час, следователя нелегкая принесет. Вход-то к Ванюше запрещен, хорошо, что после вчерашнего криза охрану сняли. Вот я вам и позвонила. Как же мать к больному дитяте не пустить? Это ж самая лучшая терапия! Давайте общайтесь. Я в ординаторской буду.

– Сыночек, – мать вытирает слезы, – исхудал весь... Прямо синий! Сколько я тебя не видела? Три недели? Думала, с ума сойду. Каждый день у следователя свидания просила – ни в какую. Я уже и у начальника милиции была, и у прокурора. Все обратно к следователю отправляют. А он... своих детей нету, что ли? Клара Марковна сказала, что вчера у тебя давление резко скакнуло, боялись, что удар будет. С чего, Ванюш? Никогда ты давлением не страдал. Это все из-за заражения крови, наверное. Сколько тебе ее, чужой-то, влили? Может, приживается так тяжело?

Вот она разгадка, холодеет Ваня. Значит, и тут – подстава! Получается, не зря абхаз свою кровь ему дал? Сначала руку отрезал – выжил Ваня! Тогда решил другим способом уморить. А докторша тут распиналась: кровный брат, интернационал... Может, и мать к нему пустили попрощаться? Тогда и Машенька не случайно к нему приставлена. Кто знает, что она ему колет? Почему он никак не поправляется? А после уколов то спит, то летает...

– С Катюшкой вчера по телефону разговаривала, – рассказывает мать.

Ванина рука в ее ладонях. Она то и дело подносит к губам ледяные Ванины пальцы, дышит на них, согревая, а потом целует, осторожненько, легонечко, будто боится сделать ему больно. Никто никогда Ване руки не целовал. Может, в детстве, когда маленький был? Не помнит. Вот он Катькины пальчики точно чмокал. Такие они у нее были хорошенькие! Розовые, в перетяжечках, а ноготочки – как перламутровые речные ракушечки...

– Все время про тебя спрашивает, соскучилась! Домой просится.

– А где она, у бабушки?

– У тети Веры, в Архангельске. У бабушки что делать? Зима уже, а там – печка, холодно, туалет на улице. Как Катюшку в такие условия? Да и школы в деревне нет. Тетя Вера взяла ее до зимних каникул.

– Хорошо, что увезла, – соглашается Ваня. – Нечего ей тут делать, пока я не выйду. В школе задразнят. А Бимка? Как он?

– Тоскует. С твоими тапками не расстается. И спит на них, и к миске с собой притаскивает. Все время сидит под дверью, тебя ждет. Гулять и то перестал. Выскочит, дела свои сделает – и снова на пост, как часовой.

– Мам, – Ваня наконец решается сказать о том, что не дает покоя. – Ты попроси следователя, чтоб меня в тюремную больницу забрали. Ну, до суда.

– Зачем, Ванюш? – пугается мать. – Наоборот, надо тут держаться. Вон как за тобой ухаживают! И кровь... и меня пустили.