И никаких вестей из детского дома. На все мои телеграммы – молчок.

От затяжной жары и постоянной духоты у меня, не переставая, болит голова. Нервы гудят, как высоковольтная линия.

А в нашем отряде всё идёт вкривь и вкось…

Однако хилая надеждочка всё ещё теплится, никак не хочет умирать: это всё потому, что к жаркому климату не привыкли, ну и новая обстановка, конечно. Бывает так сколько угодно – приехал куда-то человек, а организм протестует. Проходит время, и всё как-то устаканивается. И всё ничего. Однако эти малодушные самоуговоры «в пользу бедных» мало помогали. Умом я уже точно знала – это конец. Ирочка по-прежнему всей душой на моей стороне, но что она может сделать? Искренне мне сочувствует, но портить отношения с ребятами не желает. И, кроме «стыдитесь», никаких резонов.

– Витенька, ну что же ты? Стыдно… Олежка, ой-ё-ей…

Укоризненный взгляд и милая, добрая улыбка… Вот и вся помощь. Как это всё было похоже на злую карикатуру, шарж-портрет меня самой не далее как в сентябре прошлого года. Вот так со стороны смотришь и думаешь запоздало догадливо: так вот почему поджимала обиженно губки Матрона, а деликатная Нора, добрейшая Нора, не находя уместных слов, просто грустно смотрела на меня и незаметно вздыхала…

Как это всё неприятно, однако!

.. Уже в середине июля стала кучно подтягиваться к родному очагу местная учащаяся молодёжь. Каникулы – святое дело. Но только не у нас – хлопот явно прибавилось. Уследить за прекрасной половиной отряда теперь и вовсе не стало никакой возможности. Только опустится солнышко за море, как мои гулёны уже лыжи навострили и в кусты… А ночи в горах тёмные, жуткие. Вот и хожу с фонарём, как ночной Диоген, заглядываю во все закоулки, останавливаю проезжающие машины – не везут ли «на гульки» мою легкомысленную деваху? Положение наиглупейшее.

Хозяйка же на все мои мольбы и жалобы отвечает странным смешочком:

– А зачем вы вообще за ними гоняетесь?

– Ну, как это – зачем? – только и могу сказать я, на что Хозяйка резонно замечает:

– Жаль, конечно, что у нас пока нет публичных домов, тогда бы и бегать не понадобилось…

– Как это?!

– А так. Готовый материал.

– Как же можно так говорить?

– А на что они ещё пригодны? Работать всё равно не хотят, и, вижу, не будут. Да вы и сами это знаете.

Я так и не поняла, шутила она или подначивала. У неё иногда прорывался такой вот забористо-закордонный юморок…

Иногда со мной в экспедицию отправлялись Огурец или Ханурик. Какая ни на есть, а всё же – «личная охрана». Местное молодое племя (ну и не очень молодое, но тоже с той же прытью) хоть и отличалось значительной, чисто южной экспансивностью, всё же до сих пор какого-либо значительного ущерба нам не причинило. Пока всё было вполне невинно. Не знаю, что их удерживало «от гнусного разврата», возможно, страх перед Хозяйкой, она здесь пользовалась безграничной властью и безоговорочным авторитетом.

– Ей бы картелем управлять, или синдикатом гранд-отелей заведовать, – с таким энтузиазмом говорил Валера о Тамаре Трофимовне, что могло сложиться впечатление, будто он уже получил приглашение на должность главного управляющего в хозяйский «менеджмент».

– Какой ты, Валерик, непостоянный! – журила его со смехом медсестричка.

Валера сразу вполне правильно просёк: Хозяйка здесь была – и царь, и бог, и гетмана злодей… И сделал правильные сезонные выводы: директор базы отдыха в Сочи в летнее время лучше, чем директор детского дома в Москве. Она здесь решала, кого и куда посылать – на временные или подённые работы, чью площадь арендовать под нужды базы и по какой цене; она, безусловно, была главным нервом этого многосложного хозяйственного организма. А если учесть, что пропускная способность её хозяйства – более ста тысяч «блатняка» за сезон (иные всего на один день прилетали!), то несложно представить себе могущество этой дивной женщины. Ведь полезные связи легко конвертировались в любые материальные и прочие ценности… Сила и власть её были столь велики, что Хозяйка могла себе изредка позволить и благотворительность – просто так, без всякого напряжения финансовых структур, короче, удовольствия ради. Так случилось, что в сферу такого рода её деятельности попала временно и я… ну и наши дети, конечно. Она нам прощала такие «шалости», за которые любая другая «группа отдыхающих» на правах подшефных уже давно бы вылетела пулемётной очередью из прекрасных предместий славного города Сочи. А таковых за лето на базе перебывало групп десять-пятнадцать.

– Вот смотрю я на вас и думаю… – глядя сквозь меня большими голубыми очами с поволокой (что, кстати, бывает нечасто – небесноглазые обычно имеют искрящийся взгляд), говорила она мечтательно, – от отчаяния это в вас поселилось или от некой дури? Не обижайтесь, я по-доброму…

– Не понимаю вашего вопроса, – попыталась я уклониться от нелепого, странного разговора (только этого ещё не хватало – искать смысл жизни тихим тёплым вечером на взморье, да ещё с такой шикарной тётенькой на пару!).

Но она наседала:

– Вы что, и, правда, верите в нравственное перерождение этих… детишек?

Я мужественно стерпела эту выходку и смиренно отбила гол, летящий буквально в пустые ворота:

– Они такие же люди, как и все остальные. Но с детства у них не было нормальных отношений с миром, им досталась иная среда, вот и всё. Надо исправлять ситуацию, это не смертельно.

Она удивлённо подняла бровь и коротко хохотнула.

– Вы это серьёзно? Но как именно вы хотите исправлять? Гоняя с мотыгой по горным участкам?

Теперь она смеялась – дробным, рассыпчатым смехом.

– Просто надо восполнить недостающие связи, и всё пойдёт путем. Надо создать для них другие, не паразитические условия. Чтобы они чувствовали себя самостоятельными людьми, а не ущербными сиротками, которым вечно будут кидать куски на бедность.

– Это утопия, – резко меняя тон, сказала Хозяйка. – Мне это не по душе.

– Это реальность. Но её надо сначала создать, – мягко возразила я.

Она всплеснула руками.

– Здорово! Значит всё-таки утопия. Ведь то, чего нет, это утопия?

– Вы меня хотите сознательно запутать? – невольно ощетинилась и я.

– Ну что вы – все люди братья! Только нам тут этих братьев как раз и не хватало, – сказала она, похоже, слегка раздражаясь.

– Отчего же? – тоже сильно озлясь, спросила я резко.

– Здесь всякие бывали, но вот новых христиан что-то не припоминаю.

Уже начиная нервничать, говорю просто:

– Не знаю, что вы имеете в виду. Скажу просто. Я твёрдо верю в справедливость и доброту.

– Это не смешно, – жёстко сказала она. – Христос никому не обещал светлого будущего, на земле, во всяком случае. А во всех остальных местах мы почему-то не можем проверить.

– Это не совсем так…

– Нет, не обещал будущего на земле! – почти выкрикнула она. – Равно как и настоящего. А вы хотите гармонии для всех в бренном и страшном мире с ограниченными сырьевыми ресурсами! Что, однако, противоречит всем законам – как физиологии, так и морали.

– Ошибочная точка зрения.

Она возмущённо взмахнула рукой.

– Все ошибаются, только вы знаете истину. Чудесно!

Хозяйка снова хотела засмеяться, но, видно, передумала. Глаза её постепенно приняли странное выражение. Она уже не улыбалась, сидела мрачная – строго и прямо, Лицо её незаметно утратило прежнюю миловидность и привлекательность.

Да…

Женщинам явно не идёт серьёзная умственность, круто замешанная на злости…

Но битва продолжалась – она меня всё же раззадорила, и я не намеревалась отступать вот так вот стразу.

– Это ещё надо проверять. Мы не знаем, что говорил Христос на самом деле, – вежливо, однако с упрямой настойчивостью сказала я.

– О боже, вы и на небе хотите провести ревизию? Может, ограничитесь пока детским домом? – захохотала она громко, некрасиво кривя ярко накрашенный рот.

Но меня это уже не могло сбить с толку.

– Всюду много неправды. Опровергать очевидное странно, по меньшей мере… – нагло лезла на рожон я.