вдохнуть его пряность, его черно-алую бездну.

Я собирался вернуться часа через два,

хотя не знал еще, где возьму цветок.

Я продвигался к тюльпану в бреду, спасительно,

судорожно помня о том, что друг моего детства был Адмиралом тюльпанов, обладал целой плантацией, прохладные, скрипучие листья полно и туго лежали в ладонях…

Вчера весь день в кармане пролежали 26 манат,

26 — икона хуруфитов (26-я сура, «Поэты»).

Пять из них я отдал Аббасу, чтобы купил зерна для птиц. Итак, теперь я владел 21-й сурой, «Пророки».

Я отсчитал от ворот сорок шагов и встретил старуху.

Я заговорил с ней, спросил, где работает.

«Уборщицей в Доме культуры. Пенсии не хватает.

Сыновья помогают редко».

Я вложил деньги в шершавую ладонь труда.

21-я сура зазвучала в линиях ее судьбы.

Я огляделся и ничего, кроме солнца, не увидел.

И тогда я пошел прямо за восходящим светилом.

Я принял его за тюльпан, я возжелал заглянуть в его черную сердцевину.

Никуда не сворачивая, забыв о себе.

Миновал кинотеатр и за бензоколонкой встал перед забором с витками колючей проволоки.

За ним высился лес ветвистых антенн.

Они гудели от ветра.

Я взобрался на пригорок, нетерпеливо обдумывая,

что делать дальше. Солнце влекло меня за собой, торопило.

Из дыры в заборе вытекла собака. Вдруг предо мной возник подросток.

— Что это за место? — спросил я его.

— Запретная зона. Как только перелезешь, сработает сирена, прилетит охрана.

— Кого ты любишь больше всех на свете? — спросил я ребенка. — Родину, маму. Бога.

— Ты совершаешь намаз? — Нет. Я пока не могу. Моя мама совершает намаз.

— Понимаю тебя. Я тоже пока не в силах. Скажи, как обойти это проклятое место? Я хочу всегда идти прямо.

— Тогда иди налево, через кладбище. Но будь осторожен, там стая одичавших собак. Подбери палку, насобирай камней. Я поблагодарил и прошел через кладбище, оглядываясь на портреты умерших, блестевшие от росы. Покойная сила мертвых душ волновала мои мысли. Я лег на землю ничком, прислушался. Скоро я снова вышел на прямой путь. Но почти сразу остановился перед стелой. На ней сидела птица. Как над добычей, она распростирала крылья, изгибала шею. Я подошел к водителю стоявшего рядом автомобиля и спросил:

— Зачем здесь этот памятник, откуда?

— Не знаю. Ты ведь сам знаешь.

— С чего ты взял? Я здесь впервые.

— От твоего лица идет сияние.

— Как же выйти на прямой путь?

— Впереди тоже есть статуя, статуя льва, от него — поднимайся выше.

Я дошел до льва, он смотрел на плакат с изображением президента, указывающего наследнику путь в будущее. Лев мне не понравился, я принял его за идола. Я обошел его, закидывая камнями. Сошел, испачкав всю куртку известкой, сбросил ее под куст и стал подниматься выше. Дорогу мне преградило деревце. Я передвинул его, чтобы идти прямо. По дороге я спросил у старухи, подметавшей тротуар:

— Куда ведет этот прямой путь?

— Он ведет все прямо и прямо. Подождала, спросила трогательно, с заботой:

— Сынок, ты тоже болен?

— Нет, а в чем дело?

— Мой сын душевнобольной. Он тоже выходит из дому и не может найти дорогу обратно. А ты, ты умеешь возвращаться?

— Да, я умею. Я поэт и переводчик. Со мной все в порядке. Я пошел дальше, хотелось пить, отдохнуть.

Тут я увидел траурную палатку.

Подошел, поздоровался, пролепетал благословение,

сел и попросил попить. Мне принесли чай и на блюдце шесть фиников.

Я отпил и заплакал. Ко мне подошли,

спросили, в чем дело. Я мотнул головой:

«Ничего, все в порядке». Я выпил кипяток и съел четыре финика. Я спросил имя усопшего человека. «Гюзель», — ответили мне.

Поблагодарив за все, я снова вышел на прямой путь.

Солнце уже взошло над горизонтом.

Вдруг мысль мелькнула в мозгу птицей: дойти до острова Артем, попроситься к Гюнель,

к бывшей однокласснице, в которую был влюблен мой друг,

Адмирал тюльпанов, пропавший в Америке…

Попроситься на чай к Гюнель, заняться с нею любовью и после двинуть, как в детстве, на эстакаду,

уводящую в море, далеко-далеко, достичь той точки,

когда вокруг нет ничего, кроме горизонта и моря,

нет никакой земли, а только волнистая нитка эстакады тянется в море, возможно, до самого Ирана,

и мне пригрезилось, что, как Христос по водной глади,

я в конце концов смогу дойти до Мекки,

а может, и до Иерусалима.

Я шел вдоль трассы, и автомобили пронзали меня,

как пушечные ядра. Я миновал Мардакяны.

Я шел мимо бакинских сел, выходящих к морю,

в виду их мне дышалось легче — море давало свободу груди, и я мог раздышаться в Иран,

в Исфахан, в Шираз, мне было легче, когда глаза ласкали горизонт или обрезались им,

его лезвием, источая слезу. Я не заметил,

что слезы давно заливали мои щеки; при порывах ветра леденела влажная кожа.

Я прошел мечеть, мусульманское кладбище,

христианское кладбище, где заметил среди крестов одинокую мужскую фигуру.

Я шел за солнцем и чувствовал, как все цветы,

все солдаты-тюльпаны поворачивают за мной свои лица, тянутся постичь прямой путь.

Все пчелы, очнувшиеся от спячки,

выравнивают линии своих полетов.

Наконец я взобрался на холм.

В небе прямо надо мной парил сокол.

Я видел строй его перьев.

Светлый сокол то приближался ко мне,

и я тянулся ему навстречу, но птица снова отдалялась.

Противоположный склон холма завершался обрывом,

и я присел на вершине передохнуть, подумать.

Скоро мне навстречу поднялся человек в соломенной шляпе. Венок из засохшего хлеба на голове — символ затаенной смерти.

— Стой! — приказал он мне, и я остановился, готовый уже прыгнуть с откоса. Он кого-то позвал по имени, и вдруг,

как из-под земли, показался мальчуган, пяти-шести лет. — Давай топор!.. Мальчик обернулся и поднял топор, огромный, как у мясников, размером с плаху. Палач вознес его над моей головой, спросил:

— Что есть прямой путь?

— Ислам, — ответил я мгновенно.

— Молись, сейчас ты умрешь. Солнце высекло искру о край лезвия.

Глядя ему в глаза, я прочел «аль-Фатиха» и «Ихлас». Ангел шептал отрешенно вместе со мной, а когда я произнес последние слова, опустил топор и спросил помощника: — Может, свяжем его? Потом спросил меня, кого я ищу. Я выпалил наугад:

— Своего брата, Илью.

— Кто он?

— Не знаю, — ответил я. — Я не знаю, кем он стал.

— А кого ждем мы?

— Не знаю.

Только сейчас я вспомнил о Гюзель, о ее доме, может быть, она ожидает меня?

— Как ты сюда добрался?

— Поднялся с дороги.

— Что ты тут делал?

— Сидел. Долго сидел. Сокол хотел сесть мне на голову.

— Отойди, отойди от меня, — вдруг выпалил человек в соломенной шляпе. Он испугался, мой палач, попятился назад: — Я тебя боюсь!

— Извини, я не хотел тебя напугать, я только ответил на твой вопрос. Мы вместе спустились на дорогу.

— Куда ты идешь? — снова спросил палач.

— Я пришел сюда по прямому пути,

а теперь должен вернуться. Как мне добраться?

— Иди так же прямо, сам путь тебя выведет.

— Ко мне больше никто не прицепится?

— Иди, не бойся.

И я снова пошел. Дул ветер, жарило солнце. Послышался лай, от христианского кладбища ко мне мчались три собаки. Я стал громко молиться:

— Аллаху акбар, аллаху акбар. Собаки поджали хвосты, убежали прочь. Я пошел вслед за грузовиками, везшими камень из карьера, и вскоре вышел на трассу. Я умирал от жажды. Как вдруг я услышал за спиной стук женских каблуков. Я не обернулся, снова стал молиться:

— Аллаху акбар, аллаху акбар. Звук шагов исчез так же, как и появился. Я дошел до села Халла и сел на автобусной остановке передохнуть. Не знаю, сколько уже я прошел, и не помню, вскинул ли я руку или водитель сам притормозил, но милостью Божьей через мгновенья я ехал в город. Рядом с водителем сидел смуглый парень, его стриженая голова вся была иссечена шрамами. Я попросил подбросить меня до метро «Азизбеков».