Летитъ паровой гигантъ съ громомъ, съ ревомъ, съ визгомъ, прорываясь подъ самою землею и работая съ такой энергіей, что движеніе среди мрака и вихря кажется остановленнымъ до той поры, пока лучъ свѣта на мокрой стѣнѣ не обнаружитъ его стремленія, подобнаго бурному потоку. И вновь летитъ онъ подъ открытымъ небомъ при блескѣ солнца, летитъ съ пронзительнымъ визгомъ, изрыгая изъ мрачной пасти адское презрѣніе на всѣхъ и на все. Тамъ и сямъ на мгновеніе останавливается онъ передъ толпой новыхъ лицъ, съ жадностыо пьетъ воду, смачиваетъ перегорѣвшее горло, и прежде, чѣмъ помпа, утолившая его жажду, перестала капать, онъ опять кружится и реветъ, съ визгомъ и трескомъ пробѣгая багряное пространство.
И громче визжитъ онъ, и сильнѣе реветъ, подъѣзжая наконецъ къ опредѣленной цѣли. Его путь, какъ путь смерти, усѣянъ теперь пепломъ и прахомъ. Все почернѣло вокрутъ. Чуть виднѣются тамъ и сямъ грязныя лужи, темныя захолустья, мрачныя жилища, развалившіяся стѣны, проломленныя крыши, скаредныя каморки, черезъ которыя проглядываютъ нищета и болѣзни во всѣхъ возможныхъ положеніяхъ и видахъ. Дико и угрюмо смотритъ м-ръ Домби изъ окна вагона на окружающіе предметы: онъ увѣренъ, что лучи дневного свѣтила никогда не падаютъ на эту грязь, окуренную дымомъ и копотью безобразнаго чудовища, которое принесло его на это мѣсто. Таковъ былъ соотвѣтствующій конецъ этого пути, опустошительный и гибельный, и такимъ могло быть окончаніе всякой вещи!
Ни на одно мгновеніе не прояснились мысли м-ра Домби. На все онъ смотрѣлъ съ угрюмымъ и мрачнымъ видомъ и во всемъ находилъ близкое отношеніе къ своему несчастью. Всѣ предметы, отъ дымящагося паровоза до изуродованной трубы на ближайшей развалинѣ, обдавали его гордую душу мертвящимъ холодомъ, кололи безъ пощады его ревнивое сердце и, казалось, еще больше раздували его ненависть къ тѣмъ лицамъ, которыя, такъ или иначе, обнаруживали свои права на любовь и память умершаго младенца.
Одно лицо въ продолженіе этого переѣзда съ особенмой ясностью рисовалось въ его воображеніи, лицо заплаканное, прикрытое дрожащими руками, черезъ которыя однако-жъ искрились глаза, постигавшіе сокровенныя мысли его души. И теперь онъ видѣлъ передъ собой это лицо, обращенное къ нему съ робкой мольбой, точь-въ-точь, какъ въ ту послѣднюю ночь передъ отъѣздомъ, когда онъ приводилъ въ порядокъ разбросанныя бумаги въ своемъ уединенномъ кабинетѣ. Не выражалось на немъ ни укоризны, ни упрека, но какое-то тревожное сомнѣніе, очень похожее на упрекъ послѣ того, какъ сомнѣніе превратилось въ роковую увѣренность относительно подозрѣваемыхъ чувствъ отца къ отверженному дѣтищу. Словомъ, лицо Флоренсы крайне тревожило м-ра Домби.
Отчего же? Развѣ онъ чувствовалъ угрызеніе совѣсти? вовсе нѣтъ. Но чувство, пробужденное въ немъ этимъ воспоминаніемъ, образовалось теперь ясно и грозило созрѣть во всей полнотѣ, между тѣмъ какъ прежде онъ самъ едва подозрѣвалъ его существованіе. Лицо это окружилось для него атмосферой ненависти и преслѣдованія, и ему уже мерещился кинжалъ обоюдоострый, готовый на пораженіе смертельнаго врага. Чудовищное воображеніе, разъ навсегда отравленное неестественной злобой, рисовало для него одинаково мрачными красками и картину смерти, уничтожившей завѣтныя надежды, и картину жизни, представлявшей безпрерывную перспективу огорченій и досады. Одно дитя погибло, a другое уцѣлѣло. Зачѣмъ уцѣлѣла дочь, отверженная дочь, a не сынъ, на которомъ сосредоточивались всѣ проекты ума, всѣ надежды сердца? Прокіятая смерть!
Такоы были чувства и размышленія, пробужденныя въ чудовищномъ отцѣ прелестнымъ и нѣжнымъ образомъ его дочери. Она была незванымъ гостемъ при самомъ вступленіи въ жизнь, a теперь только растравляла раны его сердца. Будь его сынъ единственнымъ дѣтищемъ, ударъ, сразившій его, быль бы, конечно, тяжелъ для отцовскаго сердца, но все же не такъ, какъ теперь, когда онъ могъ упасть на другое дитя, которое не стоило бы никакихъ сожалѣній. Словомъ, невинное, любящее лицо Фроренсы отнюдь не производило на него успокоительнаго дѣйствія. Онъ отвергалъ ангела и прилѣплялся къ злому духу, терзавшему его сердце. Ея терпѣніе, доброта, расцвѣтающая юность, любовь, самоотверженіе, были не болѣе какъ едва замѣтныя пылинки на пеплѣ ненависти и презрѣнія. Ея образъ носился передъ нимъ въ какомъ-то зловѣщемъ туманѣ и только сгущалъ ужасный мракъ, облегавшій его душу. Не разъ, во время этой дороги, рисуя своей палкой фантастическія фигуры, онъ думалъ, какъ бы избавиться оть преслѣдующей его тѣни Флоренсы? Эта мысль и теперь тяжелымъ бременемъ лежала на его душѣ.
Майоръ между тѣмъ отдувался и пыхтѣлъ во всю дорогу не хуже дымнаго паровоза, и глаза его нерѣдко отрывались отъ газетнаго листка, уносясь въ туманную даль, какъ будто онъ видѣлъ цѣлую коллекцію перезрѣлыхъ дѣвъ, спасавшихся отъ него вмѣстѣ съ миссъ Токсъ въ сокровеннькъ и неприступныхъ убѣжищахъ, гдѣ все-таки настигнетъ и откроетъ ихъ мстительная десница проницательнаго Джоя. Теперь онъ вывелъ своего пріятеля изъ задумчивости торопливымъ извѣстіемъ, что лошади заложены, и почтовая карета готова.
— Домби, — сказалъ майоръ, слегка дотрогиваясь палкой до его плеча, — перестаньте задумываться: это дурная привычка. Старичина Джо, скажу я вамъ, не былъ бы разбитнымъ малымъ, если бы не держалъ на привязи своихъ мыслей. Вы великій человѣкъ, Домби, и вамъ ли давать волю безполезному раздумью? Берите примѣръ съ меня, и будьте тверды, какъ гранитъ.
М-ръ Домби въ самомъ дѣлѣ почувствовалъ необходимость уступить дружескому совѣту джентльмена, умѣвшаго вездѣ и во всемъ сохранить присутствіе духа, и который такъ хорошо постигалъ неотъемлемыя достоинства его высокой натуры. Свѣжіе кони побѣжали легкой рысцой по гладкому шоссе, майоръ принялся разсказывать интересные анекдоты, и м-ръ Домби, дѣлая нѣкоторое усиліе, началъ прислушиваться къ одушевленному краснорѣчію, которое, не бывъ болѣе заглушаемо неугомоннымъ паровозомъ, полилось обильнымъ потокомъ изъ краснорѣчивыхъ устъ блистательнаго оратора.
Неистощимо-остроумная бесѣда прерывалась только остановками на почтовыхъ станціяхъ, гдѣ путешественники закусывали на скорую руку, и обыкновенными подагрическими припадками краснорѣчиваго героя, за которые долженъ былъ раздѣлываться горемычный туземецъ, созданіе жалкое всегда и особенно теперь, во время хлопотливаго переѣзда. Въ темно-бурыхъ ушахъ его торчали длинныя неуклюжія серьги, и европейскій костюмъ сидѣлъ на немъ, какъ сѣдло на коровѣ; независимо отъ искусства портного, онъ былъ длиненъ, гдѣ слѣдовало быть короткимъ, коротокъ, гдѣ слѣдовало быть длиннымъ, узокъ тамъ, гдѣ надлежало быть широкимъ, и наоборотъ. Къ довершенію эффекта, бѣдный туземецъ корчился, какъ продрогшая обезьяна и съеживался, какъ высохшій орѣхъ всякій разъ, какъ строгій властелинъ нападалъ на него съ своими угрозами и энергическими жестами. Все это пріятно разнообразило время, и день пролетѣлъ почти незамѣтно. Тихимъ и прохладнымъ вечеромъ карета катилась по зеленой травянистой дорогѣ недалеко отъ Лемингтона, и майоръ, не умолкавшій ни на минуту, забасилъ подъ конецъ такимъ образомъ, какъ будто голосъ его раздавался изъ-подъ ближайшей копны сѣна или изъ-подъ нижняго каретнаго ящика. По пріѣздѣ въ Лемингтонъ, путешественники остановились въ королевскомъ отелѣ, гдѣ майоръ немедленно заказалъ великолѣпный ужинъ, за которымъ наѣлся и напился до такой степени, что по выходѣ изъза стола уже не былъ въ состояніи произнести ни одного слова, и туземецъ принужденъ былъ отгадывать его приказанія по интонаціи хриплаго кашля, выходившаго изъ его гортани.
Но на другое утро майоръ встрепенулся, какъ освѣжившійся богатырь, и отправился оживлять своего друга. За завтракомъ они уговорились насчетъ ежедневныхъ занятій. Майоръ принялъ на себя отвѣтственность заказывать кушанья и вина, и они условились завтракать вмѣстѣ каждый день. М-ръ Домби изъявилъ желаніе въ этотъ первый день пребыванія въ Лемингтонѣ, гулять по городу наединѣ или безвыходно остаться въ своей комнатѣ, a на другое утро рѣшено было отправиться за городъ и въ залу минеральныхъ водъ. Окончивъ эти распоряженія, пріятели разстались до обѣда. М-ръ Домби пошелъ сообразиться съ мыслями, a майоръ, въ сопровожденіи туземца, который несъ за нимъ походный стулъ, зонтикъ и шинель, отправился разгуливать по площадямъ и гостиницамъ въ намѣреніи отобрать подробныя справки обо всѣхъ пріѣхавшихъ въ городъ. Онъ очень мило кокетничалъ съ пожилыми дамами, бывшими отъ него въ восторгѣ, и успѣлъ объявить вездѣ, гдѣ слѣдуетъ, что старичина Джой, хитрый и тугой, путешествуетъ съ богатѣйшимъ и почтеннѣйшимъ негоціантомъ, котораго имя гремитъ на востокѣ и западѣ, по всѣмъ концамъ вселенной. Майоръ былъ мастеръ рекомендовать друзей, если вмѣстѣ съ этой рекомендаціей выставлялась и его особа въ выгоднѣйшемъ свѣтѣ.
