— Лучше, гораздо лучше лежать въ могилѣ, — вопіяла м-съ Скьютонъ, — чѣмъ выносить всѣ эти ужасы! О Боже мой! собственное дѣтище, собственная плоть и кровь питаетъ противъ меня злобу отъявленнаго врага?

— Время взаимныхъ упрековъ между нами, матушка, уже прошло, не возобновляйте его!

— Да не ты ли возобновляешь это несчастное время? Тебѣ извѣстна моя чувствительность, и, какъ нарочно, ты поражаешь меня безъ всякой пощады, и въ какое время! когда я должна всячески позаботиться, чтобы завтра выставить себя въ приличномъ свѣтѣ! Удивляюсь тебѣ, Эдиѳь. Превращать свою мать въ безобразное чучело, и когда? въ день своей свадьбы!!!

— Я сказала, что Флоренса должна ѣхать домой.

— Ну, и пусть уѣзжаетъ! — скороговоркой отвѣчала запуганная мать. — Я даже рада, что она уѣдетъ. Что мнѣ въ этой дѣвочкѣ?

— A для меня эта дѣвочка то, что изъ за нея, матушка, я готова отречься отъ васъ, точно такъ же какъ хотѣла отречься отъ него завтра въ церкви. Въ ея грудь не долженъ западать зародышъ того зла, которое развилось и окрѣпло во мнѣ: въ этомъ вамъ ручаюсь. Оставьте ее въ покоѣ и откажитесь разъ навсегда отъ намѣренія преподавать ей уроки, которыми пользовалась собственная ваша дочь. Это — не трудное условіе для васъ.

— Конечно, если бы ты предложила его, какъ нѣжная дочь; но такія до крайности оскорбительныя слова…

— Оскорбительныхъ рѣчей болѣе не будетъ. Надѣюсь, наши отношенія кончились. Идите своей дорогой и наслаждайтесь плодами своихъ трудовъ. Забавляйтесь, веселитесь, наряжайтесь, сколько вамъ угодно, и будьте счастливы. Цѣли нашихъ жизней достигнуты. Каждая изъ насъ пойдетъ своей дорогой. Съ этого часа ни слова о прошедшемъ. Прощаю вамъ вашу долю въ завтрашнемъ позорѣ. За себя стану просить Бога.

Затѣмъ она пожелала м-съ Скьютонъ спокойной ночи и отправилась въ свою спальню твердымъ и мѣрнымъ шагомъ, который, казалось, подавлялъ всякое волненіе ея души,

Но тѣмъ большая тревога возстала въ этой душѣ, когда она осталась одна. Пятьсотъ разъ прошла она взадъ и впередъ между блестящими уборами къ завтрашнему утру. Ея волосы распустились, глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ, бѣлая грудь побагровѣла отъ ударовъ ея мстительной руки, и она, казалось, хотѣла растерзать въ конецъ свою собственную красоту, ненавистную, презрѣнную, опозоренную. Такъ проводила послѣднюю ночь передъ свадьбой Эдиѳь въ борьбѣ со своимъ безпокойнымъ духомъ, неукротимымъ подъ ярмомъ всесильнаго рока.

Наконецъ, случайно прикоснулась она къ отворенной двери, которая вела въ комнату Флоренсы.

Эдиѳь вздрогнула, остановилась и заглянула туда.

При свѣтѣ мерцающей лампады она увидѣла спящую дѣвушку въ расцвѣтѣ невинности и красоты. Эдиѳь притаила дыханіе, и какая-то невольная сила повлекла ее къ Флоренсѣ.

Ближе и ближе подходила она, и наконецъ, губы ея прильнули къ нѣжной рукѣ, свѣсившейся съ постели. Это прикосновеніе имѣло дѣйствіе того ветхозавѣтнаго жезла, который нѣкогда источилъ живительную воду для народа, погибавшаго отъ жажды.

Эдиѳь стала на колѣни подлѣ постели, спустила растрепанные волосы на подушку, и слезы ручьями заструились изъ ея глазъ.

Такъ провела Эдиѳь Грэйнджеръ послѣднюю ночь передъ свадьбой.

Разсвѣтъ, со своимъ безстрастнымъ, блѣднымъ лицомъ, робко прокрадывается въ церковь, подъ которой покоится прахъ маленькаго Павла и его матери, и уныло заглядываетъ въ окна. Холодно и мрачно. Ночь держится еще на мраморномъ полу и гнѣздится въ углахъ и закоулкахъ. Уже виденъ циферблатъ на часахъ высокой колокольни, еще сѣрый и туманный, но готовый служить маякомъ на бурномъ морѣ человѣческихъ суетъ, еще не всплывішіхъ на поверхность послѣ вечерняго отлива. Спитъ утомленный городъ крѣпкимъ сномъ богатыря, и утренняя заря еще не смѣетъ заглянуть въ его окна.

Тревожно проносясь и летая вокругъ церкви, разсвѣтъ оплакиваетъ свое кратковременное царство, и слезы его капаютъ на стекла оконъ, и деревья вокругъ церковныхъ стѣнъ ровно склоняютъ свои головы, изъявляя сочувствіе дружескимъ шелестомъ льстьевъ. Ночь постепенно блѣднѣетъ и съ трепетомъ оставляетъ церковь, но еще упорно держится въ сводахъ и прячется среди гробовъ. Мало-по-малу наступаетъ день: колокольный циферблатъ очистился отъ сѣраго тумана, разсвѣтъ осушаетъ свои слезы, подавляетъ жалобы и, выгнавъ ночь изъ послѣдняго ея убѣжища, въ испугѣ запирается самъ въ церковныхъ сводахъ и между мертвецами, до тѣхъ поръ, пока свѣжая ночь въ свою очередь не выгонитъ его оттуда.

Полчища мышей, занимавшихся всю ночь молитвенниками усердныхъ христіанъ, спѣшатъ укрыться въ своихъ норахъ и въ испугѣ собираются вмѣстѣ, заслышавъ шумъ y церковныхъ дверей. Сторожъ и надзиратель могилъ рано являются въ это утро; но еще раньше ихъ пришла и дожидалась въ церковной оградѣ м-съ Миффъ, смотрительница церковныхъ ложъ {Въ англиканской церкви каждое семейство имѣетъ свое опредѣленное мѣсто, или ложу, pew. Смотритель этихъ ложъ, обязанный содержать въ чистотѣ, запирать и отпирать ихъ, называется pew-opener. Мѣсто этого служителя, послѣ его смерти, иногда переходмтъ къ его вдовѣ, которая тоже, какъ здѣсь м-съ Миффъ, называется pew-opener. Примѣч. перев.}, сухопарая, пискливая старуха въ нищенскомъ салопѣ.

Еще болѣе нищенская шляпка украшаетъ голову м-съ Миффъ, проникнутую неутолимой жаждой шиллинговъ и полушиллинговъ. Привычка заманивать въ ложи сообщила м-съ Миффъ какой-то видъ таинственности, и она получила удивительную способность распознавать, съ какой стороны больше можно надѣяться звонкой благостыни. Посѣтители знали м-съ Миффъ, и м-съ Миффъ знала ихъ какъ нельзя лучше. Былъ когда-то, — a можетъ и не былъ, — лѣтъ двадцать назадъ м-ръ Миффъ, но его всѣ забыли, и м-съ Миффъ никогда на него не намекала. Оно и лучше. М-ръ Миффъ — не тѣмъ будь помянутъ — былъ большой вольнодумецъ и даже, говорятъ, держался мнѣнія относительно свободныхъ мѣстъ {Назначеніе опредѣленныхъ мѣстъ для каждаго богомольца сопряжено съ неудобствами, и англиканское духовенство хотѣло отмѣнить этотъ обычай. Хлопоты не привели ни къ чему, и странный обычай остался въ прежнемь видѣ. Понятно теперь, въ чемъ заключалось вольнодумство м-ра Миффа, защищавшаго, наперекоръ личнымъ выгодамъ, необходимость оставить церковныя ложи свободными. Примѣч. перев.}. Конечно, м-съ Миффъ надѣется, что м-ръ Миффъ удостоился небеснаго блаженства, a можетъ быть, и не удостоился, какъ знать? — дѣло темное.

Много хлопотъ для м-съ Миффъ сегодня. Она чиститъ пелены, вытрясаетъ ковры, выбиваетъ подушки, и при этомъ языкъ ея не умолкаетъ ни на минуту. Свадьба будетъ, богатая свадьба. М-съ Миффъ навѣрно знаетъ, что перестройка дома и меблировка комнатъ стоили жениху пять тысячъ фунтовъ стерлинговъ: легко сказать! a y невѣсты — это тоже знаетъ м-съ Миффъ — за душой ни полушки. Равнымъ образомъ м-съ Миффъ очень хорошо помнитъ — какъ будто это случилось вчера — похороны первой жены, за похоронами крестины, за крестинами другія похороны и, разсказывая объ этомъ, она кстати вымываетъ мыломъ мраморную доску на памятникѣ маленькаго Павла. Во все это время м-ръ Саундсъ, церковный сторожъ, сидитъ на паперти, грѣется на солнцѣ (другихъ занятій м-ръ Саундсъ почти не имѣетъ; въ холодную погоду онъ грѣется y печки) и, кивая головой, одобряетъ всѣ сказанія м-съ Миффъ, "А не слыхали ли вы, м-съ Миффъ, — спрашиваетъ онъ, — невѣста, говорятъ, необыкновенная красавица?" М-съ Миффъ даетъ утвердительный отвѣтъ, и м-ръ Саундсъ, обожатель женской красоты, наперекоръ строгому благочестію, дѣлаетъ энергическое замѣчаніе: "Да, чортъ побери, лихая, говорятъ, баба, сорвиголова". Отъ этихъ словъ м-съ Миффъ приходитъ въ справедливое негодованіе.

Въ домѣ м-ра Домби усиленное деиженіе и суматоха, особенно, между женщинами. Всѣ онѣ на ногахъ съ четырехъ часовъ утра и къ шести одѣты въ полномъ парадѣ. Горничная, очевидно, оказываетъ величайшее, даже необыкновенное вниманіе къ особѣ м-ра Таулисона, и кухарка, за поданнымъ завтракомъ, остроумно замѣчаетъ, что одна свадьба всегда ведетъ другую: этому горничная не вѣритъ, и такое мнѣніе въ глазахъ ея не имѣетъ смысла. М-ръ Таулисонъ не дѣлаетъ никакихъ замѣчаній, и вообще онъ немножко сердитъ, что наняли какого-то иностранца съ бакенбардами — y Таулисона нѣтъ бакенбанрдъ — провожать счастливую чету въ Парижъ. М-ръ Таулисонъ того мнѣнія, что нечего ждать добра отъ иностранцевъ, что всѣ они никуда не годятся. Дамы находятъ, что это въ нѣкоторомъ родѣ предразсудокъ, a м-ръ Таулисонъ говоритъ: "хорошъ предразсудокъ! взгляните-ка на Бонапарта: онъ былъ первый между ними, зато и нагадилъ больше всѣхъ!" — "Справедливо, м-ръ Таулисонъ", заключаетъ горничная.