Выше приводилось суждение Стивена Дедалуса об истории как о кошмаре, от которого он хотел бы очнуться. С этим суждением следует соотнести мысли Блума об угнетающей вечной повторяемости вещей, о непрерывной смене рождений и смертей, переходе домов из рук в руки, подъеме и упадке цивилизаций. Характерны фразы о "цирковой лошади, которая кружится по кругу", о том, что "все дороги ведут в Рим". В "Улиссе" проходят мотивы суточного движения солнца вокруг земли, появления бога в созданном им мире и последующего его возвращения к себе, колебаний Шекспира между Стратфордом и Лондоном, цикличности торговых путешествий, беготни по городу Блума, уходящего от Молли и возвращающегося к ней. Джойс, будучи хорошо знаком с оригинальным буддизмом, эзотерическими учениями средневековых мистиков, антропософским учением Блаватской, использовал идею метампсихоза для конкретного выражения всеобщей реинкарнации и повторяемости. Эзотерические учения, из которых исходил Джойс, предполагают вечное существование души и забвение прошлого между двумя фазами, вечную трансформацию неумирающей субстанции, подчиненной закону причинности и ответственности (карма).
С той же идеей связан комически-причудливый образ суммы пуповин (пуп вместилище души, согласно некоторым эзотерическим учениям) как телефонного кабеля, ведущего в Эдемвиль, к праматери Еве; причем здесь речь идет не о физической цепи предков, а о мистической связи и реинкарнации. В свете этих представлений становится яснее мистическая связь Блума и Стивена как "отца" и "сына", и даже отношение гомеровских героев к их современным воплощениям, так что гомеровские параллели получают дополнительную мотивировку. Разумеется, использование концепции метампсихоза у Джойса в значительной мере метафорично, но оно отвечает идее круговорота, тождества среди кажущегося разнообразия (ср. образ вечно меняющегося морского пейзажа в главе, соответственно названной "Протей"), мысли о всеобщем взаимопроникновении, о том, что "все во всем". Последняя мысль выражена Стивеном в дискуссии о "Гамлете" Шекспира и в других местах романа. Джойс метафорически использует и условную цикличность основного сюжета (уход Блума из дому и возвращение, распад и иллюзорное восстановление семьи), и различные параллельные образы уходящих и возвращающихся странников, и суточный цикл жизни города, и идею метампсихоза. Все это, строго говоря, метафоры не мифологические.
Однако именно из этой философской идеи, выраженной в "Улиссе" достаточно эксплицитно, вырастает у самого Джойса и его последователей один из важнейших приемов поэтики мифологизирования, который обычно воспринимается как своего, рода стихийное возвращение к циклическим представлениям древнейших мифологий. Известную дань идее цикличности и поэтике повторений как подтверждения неподвижности отдал и Т. Манн в "Волшебной горе". Здесь эта идея вырастает из релятивистских экспериментов со временем. Релятивизм времени ("время в нашем восприятии... расширяется и сжимается" - т. 3, стр. 254) доходит до отмены реальности времени. Ганс Касторп размышляет о том, что если время не "вынашивает перемены", если "движение, которым измеряется время, совершается по кругу и замкнуто в себе, то и движение, изменения, все равно что покой и неподвижность; ведь "прежде" постоянно повторяется в "теперь", "там" - в "здесь"" (т. 4, стр. 7). "Еще" и "опять" оказываются тождественными "Всегда" и "Вечно" (т. 4, стр. 284), "всякое движение совершается по кругу" (т. 4, стр. 59), "вечность не "все прямо, прямо", а "кругом, кругом", настоящая карусель... Праздник солнцеворота!" (т. 4, стр. 43). "Вот отчего почвенные, люди ликуют и пляшут вокруг костров, они делают это с отчаяния, скажешь ты, во славу бесконечной издевки, какую представляет собой круг вечности без постоянства направления, где все повторяется" (т. 4, стр.44), "пра-пра-пра-пра - это загадочный звук могилы и засыпанного времени" (т. 3, стр. 34).
Повторение любовных переживаний героя дается в "Волшебной горе" как обнаружение единой сущности, повторение его опыта в известной мере создает структуру романа167.
Сама по себе связь течения времени с заполняющими его переживаниями в романе воспроизводит в какой-то мере ситуацию мифа - сказки - эпоса, где время зависимо от наполняющих его действий героя. Что же касается идеи повторяемости, то она в древних культурах специфически связана с ритуалом, и Т. Манн проявляет большое чутье, упоминая именно "круговорот года", "праздник солнцеворота", пляски вокруг костров и т. п. Этому, кстати, соответствует и метафоризация содержания посредством ритуальных календарных мифов, о чем говорилось выше. Отметим, что идея повторяемости и круговорота как своего рода квазимифологическая концепция присутствует и в "Улиссе" и в "Волшебной горе", причем в "Улиссе" она не находит мифологического подкрепления, не становится еще элементом поэтики мифологизации, а в "Волшебной горе" ее метафорически моделируют строго ритуальные схемы. Поэтику мифологического повторения и Джойс и Т. Манн разработают на следующем этапе творческого пути, причем для Джойса это будет прямой художественной реализацией его философии, а Т. Манн философски возвысится над этой концепцией, попытается ввести ее в некие исторические рамки.
Если в "Улиссе" мифологическое измерение дает дополнительную опору для символической интерпретации "натуралистически" поданного материала жизненных наблюдений, то в "Поминках по Финнегану" мифологизирование является абсолютно господствующей стихией. Главные особенности художественной манеры "Улисса" получают здесь дальнейшее развитие, техника лейтмотивов крайне изощряется, а семантическая и "музыкальная" игра внутренней формой слова, неологизмы, включающие элементы многих языков, и т. п., превращают самое чтение книги в своеобразную игру разгадывания, требующего специальных "ключей". Юмор раблезианского типа (в отличие от свифтовского сарказма в "Улиссе") в каком-то сложном сочетании с тем, что можно назвать "романтической иронией", окрашивает откровенно произвольную игру с бытовым материалом и мифологическими или литературными реминисценциями. Современный "пошлый" быт занимает гораздо более скромное место, чем в "Улиссе", но остается одним из источников комического гротеска.
Мифологический материал представлен прежде всего не античной (как в "Улиссе"), а кельтской традицией (цикл Финна, Тристан и Изольда), переплетенной, впрочем, с другими мифологическими (библейскими, скандинавскими) и не мифологическими мотивами (например, из "Алисы в стране чудес" Кэррола). Мифотворчество в "Поминках по Финнегану" - не столько результат интуитивного вчувствования, сколько плод рационалистического экспериментаторства и "ученой" игры. Прекрасное знакомство с современными мифологическими теориями, к которым Джойс сознательно обращается, - лишь один из источников необычайной интеллектуальной перегруженности "Поминок по Финнегану". В числе источников сюжетов, персонажей, цитат и фразеологических игр в "Поминках по Финнегану", - как установил Джеймс Атертон168, - ирландские сказания, Ветхий и Новый заветы, египетская "Книга мертвых", Коран, "Эдда", буддийские и конфуцианские тексты, упанишады, Гомер, патристика, Фома Аквинский, Блаженный Августин, св. Иероним, еретики, Данте, Шекспир, Гёте, Паскаль, Свифт, Беркли, Гольд смит, О. Уайльд, Л. Кэррол, В. Карлтон, Ибсен, Фрейд, Юнг и др. Атертон указывает, что структура универсума в "Поминках по Финнегану" разработана исходя из Вико, Дж. Бруно, Николая Кузанского, интерпретация чисел - по Леви-Брюлю, Николаю Кузанскому и каббале, стилистические идеи отчасти позаимствованы у Малларме и Паунда и т. д.
