Литмир - Электронная Библиотека
A
A
2

Несомненно, чёрная магия мифа о Христе, объединённая с тайными чарами средневекового священничества, уже частично одержала успех не только в разложении индивидуальной инициативы, но также и в подавлении в нашей расе многих её львиных наследственных свойств и высших варварских добродетелей. Но пока она ещё не полностью восторжествовала в своей выхолащивающей некромантии. Нет! Она ещё не превратила всех нас в стада удовлетворённых скотов и кучки овец с заклейменными ушами, несмотря на то, что это её последняя надежда. От былого величия всё же остались немногие. Мало их, однако, среди мира рабов и свиней.

Лев[174] всё ещё лев, хотя его зубы были самым основательным образом сточены отвратительными моральными кодексами, его шкура стала чахлой от действия парши и лепры заточающей в клеть смирности, его лапы скованы цепями законов, за которые голосовали рабы, и железный воротник государственного чиновничества обернулся вокруг его царственной шеи.

Когда-нибудь, в один прекрасный день, ему предначертано разбить мерзкие путы, что были коварно наложены на него, уйти от разлагающего упадка, что происходит из неестественного заключения, и вновь получить изначальную свободу действия. Изменнические законодатели и прославленные государственные деятели, которые теперь так жаждут научить его методам выращивания шерсти, словно он овца, и тому, как примерять на его покрытые в боях шрамами плечи лошадиную упряжь, будут вскоре раскаиваться и отчаиваться (если у них будет на это время) — потому что он, возможно, проглотит их.

Великие и сильные правительства, господствующий покой, пришли к существованию только в век декаданса, когда нации пришли в упадок. Если человеческое животное живёт естественной, чистой жизнью на воле — на полях и в лесах, там, где океанские волны разбиваются о берег, и на порогах бурлящих рек, — то ему не нужны никакие полицейские силы, чтобы «защищать» его — никакие евреи-ростовщики, чтобы грабить его урожай — никакие собирающие подати законодатели, чтобы отнимать его собственность, и никакие «священники идола», чтобы «спасти» его душу.

Это всё фальшивые стандарты морали, которые унижают и ослабляют личности, племена и нации. Сначала, покорные какому-нибудь верховному кодексу, они теряют свою дерзость и увеличивают свою численность. Затем, чтобы все могли жить, они становятся трудящимися, подчинёнными правилам, и в конце концов — со священником, выставляющим смерть ужасным кошмаром, всё их личное достоинство пропадает. Так производятся нации спаниелей.

Нормальный человек — это человек, который любит, кормится, борется и охотится, это хищный человек. Ненормальный человек — это тот, кто тяжело трудится на хозяина, влачит полуголодное существование и «думает» — это христианская собака. Первый — совершенное животное, второй — совершенный монстр.

Каждая вера, которая делает долгом смиренность — которая вдохновляет людей лишь «моральной» отвагой, ослабляет их стойкость, делает лживым их дух и готовит их сначала к рабству, а затем — к удушению.

Невозможно постичь великую жизнь без непрерывного соперничества, без постоянной войны и без безжалостной охоты человека на человека.

Террор, пытки, агония и полное уничтожение слабых и изнурённых особей должны, как это было в прошлом, отмечать в будущем каждый шаг вперёд или назад — в эволюции, человеческой культуре и расовом перераспределении.

Почва каждой нации есть арена, отмеченная земля, где только самые жестокие животные могут надеяться удержать своё. Что есть вся история, как ни эпос колоссальной кампании, окончательный Армагеддон тех, кто никогда, возможно, не сражался: потому что, когда люди перестают драться — они перестают быть — людьми.

Эта древняя земля усеяна до самых вершин гор лишёнными плоти черепами и выбеленными дождями костями бесчисленных мириадов погибших бойцов.

Каждый квадратный фут, каждый дюйм почвы содержит своего — человека.

3

Эволюция (или деволюция) человечества требует постоянной трансформации одного человека в другого, продолжающейся реинкарнации,[175] постоянного перерождения и реконструкции. Научно доказано, что «воскрешение из мёртвых» — не иллюзия. Каждый живой организм формируется из разложившихся экстрактов существовавших до него организмов. «Человек» сегодняшнего дня действительно выстроен из могильной массы своих предшественников, возможно, из давно забытых веков. Следовательно, без смерти не было бы материала для рождения, и без конфликта, ярости и смерти не было бы перехода на новый уровень.

Но организмам, бездумно обученным оплакивать свою судьбу, все эти привычные факты причиняют мучения.

«Когда мы вдумчиво смотрим на этот постоянный конфликт, — пишет Шеллинг[176] с истинно теократическим пессимизмом, — он наполняет нас бросающей в дрожь печалью и несдерживаемой тревогой — но как можем мы противостоять этому? Отсюда вуаль печали, раскинувшаяся над всей природой, и глубокая неразрушимая меланхолия всей жизни».

Как многие другие философы, обманутые внешностью, Шеллинг воображает диким и ужасающим то, что чисто, вредным то, что безобидно, и пагубным то, что источает милость.

Поток разрушения так же естественен и так же необходим, как и поток воды. Никакая человеческая изобретательность не способна ни искоренить жертвоприношение человека, ни предотвратить пролитие крови — и почему она должна?

Величавая природа продолжает свой трагический путь невозмутимо, не обращая внимания на вопли агонизирующих и ударившихся в панику и на несогласия с поражением, но улыбается грустно, гордо (хотя несколько презрительно в своём стремительном прохождении мимо) свирепым крикам «Ура!» победителей. Она любит взмахи клинков — разрывание обычаев, хруст костей и хлопки изодранных в лоскутья, пробитых пулями знамён, взметнувшихся дико (ночью и днём) над изнурёнными битвой, над искромсанными умирающими и раздувшимися мертвецами. Иисусы могут приходить и уходить, но Цезарь живёт вечно.

Глубок, постоянен и неизменен стихийный антагонизм между социологией и «человеком из Назарета», и неотъемлемы законы природы. Они — как огонь и вода друг для друга — несовместимы. Несомненно, наша планетарная система расплавится в пылающем жаре, прежде чем победит философия галлилейца.

Никакое человеческое существо не может надеяться получить «совершенство, что заключено в Христе». Поскольку мы остаёмся животными, над нами будут доминировать животные желания, животные страсти и животная конкуренция.

Несомненно, идеал мессии недостижим, безнадёжен, и особенно со своей исправительной стороны. Как бы то ни было, мир любит быть обманутым какими-нибудь зловещими иллюзиями, и это, возможно, причина того, что он принял в глубину своей души эту деревенскую басню, это евангелие бесплодности, это евангелие тьмы, этот сон израильского раба. «Когда ассирийцы и после них мидийцы и персы, — пишет Тацит,[177] — были хозяевами азиатского мира, все еврейские племена, находясь в подневольности, считались самыми презренными». Иисус был еврейским парией.[178]

Среди мужественных покоряющих племён, образцовым человеком созидающего гения всегда был решающийся на всё Юпитер, великолепный Аполлон, самоуверенный Ахиллес.[179] И только в века старческого слабоумия — в века раковой деградации и нервной болезни, этим образцовым человеком стал Христос. Образцовым человеком наших предков был Один, бог войны,[180] но наш образцовый человек — слабый, избитый кнутом еврей.[181] Еврей в качестве Бога!

вернуться

174

Лев — используемый во всей книге, и в этой главе в особенности, образ льва, которому Редбёрд метафорически уподобляет своего Сильнейшего, является ещё одной параллелью философии Редбёрда с философией Ницше — лев часто встречается на страницах трудов Ницше как образец поведения и морали Сверхчеловека; знаменитая «белокурая бестия» (die blonde Bestie) на самом деле есть не что иное, как всё тот же лев — если следовать образу, созданному Ницше для своей «blonde Bestie», то правильнее этот термин было бы переводить как «белогривый зверь»; о том, что «белокурая бестия» ни в каком контексте не связана с «голубоглазыми блондинами-арийцами», говорит тот факт, что в «К генеалогии морали» (1887) Ницше уподобляет «белокурой бестии» не только скандинавских викингов, но и арабскую и японскую знать («Рассмотрение первое», § 11).

вернуться

175

Реинкарнация — перевоплощение, Редбёрд употребляет этот термин, так же, как и далее термин «инкарнация» (воплощение), исключительно в материальном, и то и вовсе метафорическом смысле, но никак не в общеупотребительном мистическом, связанном с перевоплощением души в новом теле.

вернуться

176

Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775–1854) — немецкий философ, представитель немецкого классического идеализма, утверждал, что на метафизическом уровне человек оказывается виновным уже в момент своего рождения, искупление этой первородной вины и воссоединение с абсолютом является целью истории.

вернуться

177

Публий Корнелий Тацит (58-117) — римский писатель-историк.

вернуться

178

Парии — представители одной из низших каст в Индии, «неприкасаемые».

вернуться

179

Юпитер — в римской мифологии бог неба, дневного света, грозы, царь богов, отождествляющийся с греческим Зевсом; Аполлон — в греческой мифологии олимпийский бог, стреловержец, сын Зевса; Ахиллес (Ахилл) — в греческой мифологии один из величайших героев Троянской войны.

вернуться

180

Один — в скандинавской мифологии верховный бог, соответствующий Вотану германцев, покровитель воинских союзов и воинских инициаций, бог-колдун.

вернуться

181

«Насмешки и побои есть удел раба», — Маколей (прим. автора). Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — английский историк, публицист и политический деятель.

28
{"b":"122416","o":1}