— Значит, вы один из строителей социализма?

— Социализм овладел умами миллионов людей, и он непобедим.

— Прекрасно! Главное — верно. А вам не кажется, что мой череп набит черными, ядовитыми пауками?

— Владимир Ильич! Задавать такой вопрос — кощунство! История зафиксировала вас как гения.

— Но обо мне отрицательных отзывов больше, чем положительных. Пропаганда отсеивает их.

— Владимир Ильич, мы не можем допустить вылазки идеологических противников, клевету, очернительство социализма. Мы идем по пути, который вы нам указали.

— Чем вы занимаетесь в этом городе?

— Я работаю заведующим вошебойки имени Розы Люксембург.

— Очень интересно. Вши — это проклятое наследие капитализма. Но особенно опасны социалистические гниды.

Шмель растерялся, ибо не понимал, о чем говорил его душевнобольной собеседник. Приходилось разговаривать уклончиво:

— Простите, Владимир Ильич, я еще не знаком со всеми положениями вашего учения.

— Какие мои работы кажутся вам наиболее ценными?

— «Что делать?», «Один шаг вперед, два назад», «Материализм и эмпириокритицизм», «Империализм как высшая стадия капитализма» и другие...

Ленин от счастья поперхнулся, заходил фертом, споткнулся, чуть было не потерял свое единственное богатство — галошу. Но какие-то сомнения в душе оставались. Солнце уже взошло, люди спешили на работу.

— Яков, давай спросим у людей, как они воспринимают мое учение и социализм? — возбужденно потирал руки вождь мирового пролетариата.

— Я полагаю, рабочий класс покажет свою политическую зрелость, — согласился с предложением Шмель.

Навстречу шел железнодорожник, личность не очень выразительная, причастная, если не к производству материальных благ, то хотя бы к трудовому ведомству.

— Простите, товарищ рабочий. Позвольте задержать вас на минутку. Я хотел бы узнать, как вы относитесь к моему учению? — заговорил Ленин с идущим на работу железнодорожником.

— Пошел ты в сраку, Владимир Ильич, — отмахнулся железнодорожник.

— Меньшевик, викжелец! — обличительно ткнул пальцем Ленин в спину уходящего рабочего.

— Эсер! — поддакнул Шмель. — А возможно, агент международного империализма. Я сообщу о нем в НКВД.

Вождь мирового пролетариата был огорчен хамством железнодорожника, но надеялся на лучшее, подошел к дворнику. Латышские стрелки и дворники были в годы революции лучшими помощниками большевиков.

— Скажите, милейший, вам нравится советская власть?

Дворник распушил бороду, задумался:

— Власть она, с одной стороны, неплохая. У энтой власти завсегда можно што-нибудь стащить. А с другой стороны — порядку мало. Чуждые элементы проникают. Скажем, в домоуправлении нашем. Работает дворничихой графинья бывшая. Рази можно доверять метлу энтой гражданке-дворянке?

— Безобразие! — возмутился Владимир Ильич. — Немедленно примите меры, Яков Михайлович. Сообщите Феликсу Эдмундовичу. Реквизируйте метлу у графини.

— Будет исполнено! — откликнулся Шмель на распоряжение вождя.

Ленин осмотрел город, сделал несколько замечаний дворникам, показал, как нужно подметать тротуары, протер кепкой свою запылившуюся галошу и зашагал к мавзолею. Шмель семенил за вождем, радуясь, что желаемое знакомство состоялось. У входа в землянку, именуемую мавзолеем, висел старый фанерный лист с надписью: «Ленин».

— Трубочист изладил, — объяснил Владимир Ильич.

В землянке было сыро и сумрачно. Мордехай присел на чурбак, начал осматриваться. На топчане валялся полушубок, подушка из мешка, набитая сеном, рваное одеяло, подобранное на мусорной свалке. Хозяин растопил железную печку-буржуйку, поставил на огонь чайник с водой. Подобием стола в землянке красовался большой, опрокинутый ящик с надписями на иностранном языке. На ящике стояли две помятые металлические кружки, стаканы, тарелки с отколами, котелок, пустые бутылки из-под водки. Ложки валялись на полу, возле ведра с водой. В углу землянки размещалась полка с книгами и фотопортретом Партины Ухватовой.

— Ваша супруга? — спросил Шмель.

— Яков, что за вопрос? Ты же мою Надю хорошо знаешь. А это, так сказать, местная Инесса Арманд — Партина Ухватова. Прилепила свой фотолик к моей полке. Пусть висит, мне все равно.

— Она у вас бывает часто?

— В целях конспирации мы встречаемся редко.

Шмель продолжал осматривать землянку. Дверь слабенькая с проволочным крючком, у выхода — рогожа. Под топчаном — сломанный велосипед, мешок с тряпьем. А с краю — банка из-под масляной краски. Сердце Шмеля заколотилось убыстренно.

— Это же моя банка, в ней были золотые монеты! — опознал Шмель свою собственность. — Значит, Ленин кроме всего прочего промышляет квартирными кражами!

Владимир Ильич заварил чай в литровой склянке, накрыл ее тряпкой для выстойки. Шмель подвинул к себе банку из-под масляной краски. Она была пустой, вымытой керосином до блеска. Значит, золотые монеты нашли, похитили.

— Откуда у вас эта банка, Владимир Ильич? — как бы с безразличием спросил Шмель.

— Я подобрал ее на помойке, выскоблил, вымыл бензином.

— А в банке не было золотых монет?

— Были, четыре старинных арабских динара.

— Вы их продали?

— Нет.

— Спрятали?

— Зачем же мне их прятать?

— Надо полагать, кому-то подарили?

— И не подарил.

— Где же они, Владимир Ильич?

— Я их выбросил. Нам, коммунистам, золото не требуется. Из этого металла мы будем делать раковины для общественных уборных.

Только в этот момент Шмель окончательно убедился, что перед ним душевнобольной человек. Но не играет ли он роль тонко?

— Куда вы, Владимир Ильич, выбросили монеты? — с дрожью в голосе спросил Шмель.

— В яму с мусором.

— В какую яму?

— А рядом, у выхода из мавзолея.

Шмель выскочил из ленинской землянки. И действительно поблизости находилась небольшая яма с мусором, консервными банками, обрывками газет. Мордехай разметал мусор и обнаружил динары довольно быстро. Ленин смотрел на Шмеля с удивлением:

— Яков, этого золота не хватит для общественной уборной. Шмель прищурился с хитрецой:

— Владимир Ильич, а не попадала вам на глаза тяжелая сковородка из олова?

— Сковородки не видел.

— А такие монеты, как у вас, вы где-нибудь видели, Владимир Ильич?

— Да, Яков, видел.

— У кого?

— У Гавроша.

— У какого Гавроша?

— По-моему, его зовут Гераськой, он из казачьей станицы. Очень славный мальчишка.

— А фамилию его не помните?

— Ермолашкин или Ермошкин, что-то в этом роде. Можно уточнить у Ахмета.

Шмель имел талант сыщика. Не случайно Порошин хвалил его, давал ему сложные поручения. Мордехай понял, что упомянутый Гераська и обворовал его квартиру. Надо было только уточнить предположения.

— Владимир Ильич, а банку из-под краски вы нашли на казачьем поселке?

— Да, Яков, именно там.

Шмель подумал, что Гераську на поселке он найдет без труда, вернет золотые монеты. Но Мордехай ошибался. Во-первых, монеты Гераська уже отдал Вере Телегиной по совету Эсера — во искупление дикого поджога меркульевского дома. Во-вторых, с Гераськой в ближайшее время встретиться было невозможно. События развивались слишком стремительно.

Мордехай побоялся остаться в мавзолее, он распрощался с Лениным после чаепития и сказал, что уходит на работу. На самом деле Шмель залег в зарослях конопли на пустыре, метрах в пятидесяти от землянки. Надо было понаблюдать за мавзолеем. Чутье не обмануло Шмеля. Вскоре к мавзолею подъехал конно татарин Ахмет. На телеге стояла бочка. Тюремный водовоз зашел в землянку, а через минуту выбрался обратно, огляделся и тихонько присвистнул. Из бочки вылезла сгорбленная старуха. Она шустро юркнула в землянку Ленина и осталась там. Ахмет сел на телегу, дернул вожжами:

— Нно! Пашла, милая!

Шмель опознал старуху: это был Эсер. Но как не упустить его? Каким образом сообщить в НКВД, что главарь банды прячется у Ленина в мавзолее? На крылечке магазинчика, где должны были дежурить сексоты, никого не было. И магазинчик был закрыт. Сексот Попов ушел с поста, ибо похитил в библиотеке металлургов «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского и сидел дома, выводя штампы перекисью водорода. С библиотечными печатями книжку не продашь.