– Ты уверен?

– Абсолютно уверен.

– Однако вернемся к нашему вопросу. Что для тебя богатство? Вот ты говоришь, что миллион – это богатство. Если его не тратить, а консервативно им управлять, то пять процентов можно обеспечить. Ну вот 50 тысяч в год – это что, богатый человек, что ли?

– 50 тысяч – это, в общем, нормальная, скромная, но абсолютно достойная жизнь. А реально я про миллион даже не думаю. Я жил всегда очень скромно. Очень. Я уже устал объяснять: ресторан я открывал не для того, чтобы зарабатывать деньги, а чтобы было место, куда могли бы прийти мои друзья, чтоб у них было место свое, чтоб мы там общались, понимаешь? Недорогое причем. 80 процентов людей, которые приходят в мой ресторан, – это мои приятели, знакомые, друзья. И для меня угостить товарища – это самое большое счастье на свете. Деньги – это важная вещь, но важнее всего все-таки кореша. Традиции дружбы, верности – они сохраняются. Я к этому отношусь как к дару Божьему.

СССР

– Роман! Вот раньше если кто-то уезжал, то он умирал для России. И вдруг через много лет (для тебя это 17 лет) оказывается, что человек не умер, а жив. Раз – и он может приехать в Россию. Потом обратно уехать, снова приехать…

– Это самое большое счастье, которое есть на свете, – свобода передвижения.

– Не-не-не. Свобода передвижения у тебя и так была. Ты мог поехать во Францию, в Испанию. Но ты теперь можешь приехать в Россию. Вот как это?

– Я в первый раз приехал в Россию сразу после того, как она открылась. По-моему, это был 86-й или 88-й год. Для меня это счастье.

– Ну а конкретней? Какие были впечатления?

– Тогда было безумно все бедно.

– И ты считал себя королем жизни.

– Никогда не считал себя королем жизни! Я приехал с одним малым… Он привозил сюда часы фальшивые – это был тогда тут ходовой товар – и дарил своим друзьям. И при этом говорил: «Вот видишь, я все-таки приехал сюда победителем». А я абсолютно не приехал никаким победителем. Я и уезжал не побеждать, не за хорошей жизнью – я не был экономическим эмигрантом. Я любил всю жизнь иностранные языки: французский, немецкий, английский, итальянский. Мне хотелось посмотреть мир. Я был молод. Мне хотелось поиметь итальянку, француженку… Гм. Потом, когда я приехал сюда снова, то увидел друзей, с которыми не порывал связи. Я каким-то образом давал о себе знать, и они тоже давали о себе знать. Через телефонные разговоры, через письма, подарки, которые мне удавалось с кем-то передать… Ты даже не можешь себе представить, как меня просили прислать…

– Джинсы?

– Да, джинсы…

– Можем себе представить. Все хотели джинсы.

– Я тоже мечтал про джинсы, когда был молодым человеком в Ленинграде…

– Когда уезжал, ты прекрасно знал, что тебя будет мучить ностальгия. Хотя она, кстати, не особо сильно мучает на самом деле.

– Ностальгия? Это не ностальгия. Ведь еще римляне говорили: ubi bene, ibi patria – где хорошо, там и родина. Но я-то так не считал. Первые годы жизни за границей я был чудовищно зол на правительство русское, советское, которое заставило меня уехать…

– А если б тебя выпустили, ты бы месяц побыл и уехал домой.

– Определенно! Я бы никогда там не остался. Ты понимаешь, в чем дело… Для меня счастье – это общение. Счастье – это сидеть за столом, имея возможность заплатить за этот стол, угостить своих друзей. Смотреть им в глаза, зная, что у них нет никаких задних мыслей. У нас ничего не было, но мы все как-то жили… Как дети. Была дружба.

– С какого года ты?

– Я с 37-го.

– Ты мог бы быть нашим отцом. А чего ж тогда мы тебя Романом называем? Давай на вы. Как вас по отчеству?

– Ты знаешь, мой друг Богословский как-то закричал в людном месте: Роман Аркадьевич! И тишина вдруг настала. Люди подумали, что сам Абрамович тут.

– А ты был женатым, когда уезжал?

– Нет, я женился в Америке. Моя жена – поразительная женщина. У меня к ней огромная благодарность. Она угробила свою жизнь – ты можешь себе представить? – на этот ресторан и на все, что с ним связано. Это именно она ведет ресторан. Я там только по вечерам. Я то, что называется пиар, понимаешь?

– Если б тебя не было, ресторан умер бы завтра.

– Мне очень повезло. Вообще мои же понятия обо всем – и о ресторанах в том числе – сформировались рано, в Советском Союзе. Бывало, придешь в ресторан какой-то в те далекие годы и сидишь с девушкой. Музыка… И какой-то жлоб обязательно подходил и говорил твоей девушке: позвольте вас пригласить на танец. Девушка не очень хотела с ним танцевать, но они были всегда такие наглые, жлобы в этих ресторанах, что почти всегда начиналась драка. Иногда мне давали, иногда я. Но были места, где никогда не дрались: Дом кино, ЦДЛ, Дом литераторов, Дом журналистов, Дом композиторов, Дом архитекторов… Наверное, оттуда у меня ощущение, что ресторан должен быть для своих, понимаешь? Чтобы там не было хулиганства, плохого поведения… Я всегда мечтал открыть ресторан… Но не для того, чтобы зарабатывать деньги! Я об этом никогда даже и не думал. И у меня никогда не было денег – ни здесь, ни там. Но здесь я зарабатывал своей профессией, я преподавал английский и был синхронным переводчиком. А в Америке это не профессия…

– Так ты синхронист? Это очень тяжело.

– Тяжело, никто не спорит. Но это была здесь, в Советском Союзе, хорошо оплачиваемая работа. Я, например, за перевод кино получал 25 рублей. Понимаешь, да? Что такое 25 рублей? Два часа поработал – и можно слетать в Тбилиси. На билет хватало.

– Или девушку в Москве сводить в кабак.

– Поэтому я говорю, что для меня богатый человек – тот, кто может позволить себе постоянно ходить в ресторан.

МОСКВА КАБАЦКАЯ

– Я должен вам сказать серьезно: здесь, в Москве, очень вкусные рестораны. Очень. Я здесь бываю каждый год… Конечно, во многих не был… Но вот «Пушкин» – очень хороший ресторан. Нигде в мире нет таких русских ресторанов.

– Запад вообще не знает русской кухни.

– Вообще не знает! Особенно в Америке. А тут… Я считаю, что даже на фоне московских шикарных заведений – ресторан, в котором мы сидим, по-настоящему шикарный. Здесь все скромно, но очень достойно, чисто, элегантно. Я обратил внимание на все – и на салфетки, и на стулья. На бокалы – они безумно дорогие. Ты что думаешь, что можно купить такой меньше чем за 25 долларов? Я себе таких позволить не могу. Мне нравится, что здесь открытые кухни во многих ресторанах. Вот я с вами был в ресторане «Белое солнце пустыни». И когда увидел набор закусок – buffet, шведский стол, – я поразился изобилию. Про «Царскую охоту» мне рассказывали много… Туда водили режиссера Тарантино. Но такого, как я готовлю, нигде нету, здесь невозможно съесть то, что у меня есть. Хотя, казалось бы, у меня такое скромное меню…

– А чего тут нет?

– Винегрет в Москве ты не можешь нигде съесть. Абсолютно.

– Ну, потому что это домашняя еда, не ресторанная.

– Салат оливье, который «Столичный», – тоже нигде нормальный не съешь сегодня. Или селедка; я попросил селедку здесь в каком-то ресторане. Так пять кусочков селедки мне принесли, значит. Пять маленьких кусочков селедки. Ну разве так делают? Что еще? Про «Пушкин» я уже говорил. «Сыр» – богатый ресторан, вкусный. Там все скромно, все достойно, мне нравится. Где еще был? «Антинори» – модный ресторан Новикова, довольно вкусный. Поразительно другое – тут вина безумно дорогие. Такие вина в Нью-Йорке подают только в самых шикарных ресторанах. Если я в своем ресторане предложу вино, которое стоит 100–150 или 200 долларов за бутылку, как здесь люди платят, то… У меня нет посетителей, которые смогут себе такое позволить. Я серьезно говорю!

РУССКИЙ САМОВАР

Меж тем подали суп.

– Тайский суп супротив моего супа не устоит.

– Против твоего какого?

– У меня потрясающий борщ. И суп с пельменями. Да разве это может сравниться? Тайский суп против моего – так, кислая фигня. Я когда подаю какие-то закуски, так это еда, можно наесться. Здесь же, в Москве, у вас порции всегда очень почему-то маленькие…