Мы сидели на банкетке, демократично ели апельсины и развлекались вовсю, выдвигая все новые и новые аргументы в пользу замечательного предположения. Демократичность поедания апельсинов выражалась в том, что последних было два, большой и маленький, и умная Маша поделила каждый пополам. Наше хихиканье, похоже, выглядело столь завлекательно, что к нам тут же пристала пара мужчин, однако я гордо их отшила, поскольку они показались мне типичными искателями приключений.

– Удивительно противные, – прокомментировала я, едва они удалились. – Правда?

– Да нет, – пожала плечами Маша, – по-моему, очень даже ничего.

Я опешила. Если у меня несколько старомодные представления о взаимоотношениях полов, то Маша куда старомоднее меня. Чтобы она вдруг возжаждала подобных знакомств? Если бы я знала, я бы, разумеется, повела себя иначе. Надо же, какая я эгоистка!

– Так тебе они понравились? – уточнила я.

– Да. Особенно большой.

Я задумалась. Один из искателей приключений и впрямь довольно высокий. Но зато он так омерзительно подмигивал…

– И… чем он тебе понравился?

– Больше всего – запахом, – пояснила моя подруга. – От него так приятно пахло.

Последнее меня доконало. Чем от него могло пахнуть, боже ты мой? Одеколоном? Это еще в лучшем случае. А про худший и думать-то неприлично…

– А чем от него пахло? Я ничего не заметила.

– Апельсином, естественно, – ничуть не разозлилась на мою бестолковость Маша. – Чем, по-твоему, должно пахнуть от апельсина?

Смеялась я до слез. Но, к сожалению, смеяться мне было суждено недолго. Встав с банкетки, я носом к носу столкнулась с Кубиковым. Мы оба вросли в пол, не в силах сдвинуться с места. Первой опомнилась я – полагаю, по причине своего глубокого профессионализма. Я вежливо поздоровалась:

– Добрый вечер!

– Добрырый вечечер… – со странными ударениями пролепетал мой ученик.

– Вы прямо-таки становитесь постоянным посетителем Мариинки, – продолжила светскую беседуя.

– Слулучайно, – заикаясь, выдавил Кубиков и, по балетному повернувшись на одной ноге, мгновенно скрылся из виду.

– Надо же, – прокомментировала потрясенная Маша, – по-ломоносовски говорит. Это ты его научила?

– Если и я, – призналась я, – то, боюсь, это единственное, чему он у меня выучился.

«Ломоносовский язык» был романтической тайной небольшой группы бывших студенток мат-меха, куда входили я и Маша. Дело в том, что наш факультет стараниями бывшего ректора, мечтавшего превратить свою альма-матер в Оксфорд, был перенесен в пригород. Ректора за сей подвиг дружно вынудили уйти, однако сделанного не воротишь, и обратно в Ленинград вернуться не удалось. В результате ближайшим к матмеху крупным населенным пунктом стал Ломоносов, куда нам и приходилось сбегать с занятий за неимением лучшего варианта.

Однажды в этом ставшем до боли знакомым городе я с удивлением обнаружила вывеску с надписью: «Чулки-носки». Зачитав ее подругам, я принялась высказывать претензии к подозрительным правилам грамматики, которыми пользуются жители Ломоносова, и не сразу осознала причину веселого фырканья подруг. Почему я вдруг поставила ударения именно так, ума не приложу, но я ни секунды в них не сомневалась, пока не включила свои мозги и не поняла в чем дело. Маша радостно заявила, что раз в Ломоносове принята подобная грамматика, значит, и нам, как культурным людям, в этом городе необходимо употреблять местный язык. Так мы и порешили.

«Ломоносовским языком» мы овладели довольно быстро и скоро заговорили на нем с потрясающей легкостью. Правда, продавщица в пирожковой при виде нас каждый раз возмущенно возглашала: «Опять явились эти заики ненормальные!» – но мы деликатно поправляли: «Заики ненормальные» – и просили «пятнадцать пирожков и пять кофе». Ох и славные были времена! Только каким образом выучился ломоносовскому Кубиков? Похоже, ему следовало поступать не в Технический университет, а на факультет иностранных языков.

– А вообще, – прервала мои размышления Маша, – твой Кубиков и вправду странный. Не поручусь, что тебя грабит он, но и не поручусь, что не он. Это я серьезно! У него такой вид, будто он приходит в Мариинку не ради спектакля, а ради тебя. И в то же время вступать в контакт определенно не хочет. Встает вопрос, чего ему нужно?

Этот вопрос встал и у меня, только ответа не нашлось. Одна радость – семестр подходит к концу. Пару дней отзаниматься, потом до конца декабря зачетная неделя, в январе экзамены, а там и счастливое расставание, после которого я, надеюсь, больше не буду иметь с Кубиковым никаких дел. Если, разумеется, мама не устроит ему нового отпуска по болезни.

Близился Новый год. Обожаю этот праздник! На сей раз новогодние подарки я начала получать заранее. Как-то днем мне позвонил Юсупов и сообщил:

– Вам надо заглянуть в Математический институт. Там для вас лежит посылка. От Ники.

Не успела я обрадоваться, как мой шеф с завистью добавил:

– Судя по всему, там последние номера японского математического журнала. Наши библиотеки его теперь не выписывают, а журнал удивительно интересный.

– А, – разочарованно протянула я и, почувствовав нетерпение в голосе Юсупова, добавила: – Хорошо, я сейчас приеду.

В Математическом институте мне подали большой твердый пакет. Похоже, там и впрямь книги или журналы. Шеф стоял надо мной, словно цербер, видимо опасаясь, что ежели за мной не проследить, я утаю от него новейшие достижения японской математической науки. Я разрезала веревку, разорвала бумагу – и обомлела. На меня смотрели чудесные глаза Рузиматова. Я стала смотреть на них.

– Ну быстрее же, – возмутился Юсупов. – Это, наверное, портрет их спонсора. Оглавление в конце.

Не в силах больше терпеть, он выхватил книгу у меня из рук и начал лихорадочно листать. У меня разгорелись щеки, шеф же мрачнел с каждым мигом. Славный, чудесный Ники подарил мне потрясающее издание о балете Мариинского театра. Огромного формата. Со множеством качественных иллюстраций. И на английском, а не на японском языке. Слегка огорчало лишь одно – в театре снова ввели строгости с билетами для иностранцев, и уже в середине ноября очередным немым чукчам, присланным мне Ники, пришлось выкладывать солидную сумму. Однако они, по-моему, были не в обиде, даже тот, которого поймали на входе и велели поговорить по-русски. Мое сообщение, что человек может быть немым, не возымело действия – нас завернули. Простодушные японцы чуть было не попали в сети мафии, которая специально подкарауливает подобных бедолаг и предлагает им билеты по спекулятивной цене. Я-то прекрасно знала, что в тот день золотые билеты можно было спокойно приобрести без наценки в кассе, что мы и выполнили. И в дальнейшем за чукч мне больше выдавать японцев не удавалось.

Неожиданно я почувствовала, как Юсупов нежно взял меня за локоть. Подобное было настолько для него нехарактерно, что я оторопела, а мой шеф ласково сказал:

– Вы не расстраивайтесь слишком сильно. Вы не жили за границей, а я жил. Этих иностранцев понять невозможно. Я уверен, он сделал это не со зла. Просто по глупости, честное слово!

Я лишь умиленно кивнула. Права Даша: все-таки мой научный руководитель очень добрый человек.

Второй новогодний подарок был не менее, если не более потрясающ. Мне пришли деньги за американское издание моей статьи! Восемьсот три доллара! Вот так! Я всегда знала, что сумею обогатиться!

Первым делом я отдала долг Маше, которая уже довольно давно на собственные средства покупала мне билеты в Мариинку, но даже после этого у меня на руках оставалась солидная сумма. Неужели хоть на какое-то время я буду избавлена от привычного безденежья? Странное ощущение.

Ощущение продлилось недолго. Ровно до того момента, когда мама робко спросила:

– Знаешь, о чем я мечтаю последние десять лет?

– О чем? – заинтересовалась я.

– О новом холодильнике. Я мечтаю о новом холодильнике с тех пор, как нашему нынешнему исполнилось двадцать.