Семнадцатое письмо 10 февраля 1769г.

"Никто, - говорят авторы "Библиотеки", - не станет отрицать, что немецкая сцена обязана господину профессору Готшеду большинством усовершенствований, впервые введенных на ней".

Я этот "никто", я прямо отрицаю это. Следовало бы желать, чтобы господин Готшед никогда не касался театра. Его воображаемые усовершенствования относятся к ненужным мелочам или являются настоящими ухудшениями.

Когда процветала г-жа Нейберин и столь многие чувствовали призвание послужить и ей и сцене, наша драматическая поэзия являла, правда, весьма жалкое зрелище. Не знали никаких правил, не заботились ни о каких образцах. Наши "исторические и героические представления" были полны вздора, напыщенности, грязи и грубых шуток. Наши "комедии" состояли из переодеваний и волшебных превращений, а верхом остроумия в них являлись потасовки. Чтобы понять этот упадок, не требовался ум самый острый и сильный. И господин Готшед был не первым, кто это понял, он только первый достаточно поверил в свои силы для того, чтобы решиться помочь этой беде. А как же он принялся за дело? Он немного знал по-французски и начал переводить; он поощрял также к переводам всех, кто умел рифмовать и понимал "Oui, monsieur"; {Да, сударь...} он, пользуясь выражением одного швейцарского критика, смастерил при помощи клея и ножниц своего "Катона"; он сделал "Дария" и "Устриц", "Элизу" и "Тяжбу из-за козла", "Аврелия" и "Остряка", "Банизу" и "Ипохондрика" без клея и ножниц; он проклял импровизацию; он торжественно прогнал со сцены Арлекина, что само по себе явилось грандиознейшей арлекинадой, которая когда-либо разыгрывалась; короче говоря, он не столько хотел усовершенствовать старый театр, сколько быть создателем совершенно нового. И какого нового? Офранцуженного. Соответствует ли этот офранцуженный театр немецкому образу мысли или нет, в это он не вникал.