Утромъ бѣлѣлъ на лужахъ сквозной ледокъ, а теперь, за полдень, бѣгутъ ручьи, нѣжатся на солнышкѣ собаки и полощутся бойко воробьи. Вѣтеръ — «вскрышной», тугой, сыровато-теплый. Потянетъ, рванетъ порой: бойкiй, весеннiй вѣтеръ. Прислушиваешься — шумитъ-смѣется! И небо — въ вѣтрѣ: густое-голубое, за золотистыми прутьями тополей. Тепло, и — свѣжесть. И въ свѣжести этой — струйки: отъ тающаго снѣга, отъ потеплѣвшей земли и крышъ, отъ бьющихся въ вѣтрѣ прутьевъ, которые посочнѣли и сiяютъ, отъ вѣтра, пронесшагося полями и лѣсами… И голубями, какъ-будто, пахнетъ… — томною воркотнею ихъ, — чуется молодому сердцу, — и теплой сыростью погребовъ, запаздавшихъ съ набивкою, и помягчѣвшимъ льдомъ, зелеными-голубыми глыбами, съ грохотомъ рухающимися въ темные зѣвы лавокъ.