| | | |  |
 Дрейк Фрэнсис (Francis Drake)
Английский мореплаватель, работорговец, пират, вице-адмирал, видный политический деятель эпохи Елизаветы I
Фрэнсис Дрейк родился на ферме в Кроундейле, недалеко от местечка Тависток. Год его рождения точно неизвестен – где-то между 1939-м и 1944-м годами. Семья Дрейков арендовала землю у сэра Джона Рассела, впоследствии графа Бедрофа, приближенного Генриха VIII. Отец Фрэнсиса Эдмунд Дрейк служил священником, но оказался замешан в скандальной истории с грабежами, из-за чего вынужден был переехать в Плимут, где юный Фрэнсис начал осваивать морское дело.
Ему еще не исполнилось и тринадцати лет, когда он сумел войти в команду небольшого барка, курсировавшего между портами на Темзе. Менее чем через семь лет капитан барка скончался, завещав свое судно Фрэнсису Дрейку, которому не было еще и двадцати лет, когда он стал капитаном и владельцем собственного корабля.
Однако довольствоваться скромным суденышком Фрэнсис не собирался. В 1563 году Дрейк использовал свои родственные связи: он сошелся со своим кузеном Джоном Хоукинсом (в стратегическом плане это был очень грамотный шаг, поскольку Хоукинсам из Плимута принадлежала целая флотилия кораблей). В том же году он впервые в своей жизни отправился к берегам Нового Света на борту одного из кораблей Джона Хоукинса. Сам Хоукинс также участвовал в вояже, поскольку был капитаном. В его намерения входило ввести Дрейка в курс дела и обучить особым морским премудростям. Корабль использовался для перевозки рабов, так что Дрейк быстро вошел в детали едва ли не самого прибыльного занятия на море в те времена. Помимо работорговли Фрэнсису приходилось принимать участие в грабеже португальских судов, встречавшихся по пути. Он оказался успешным учеником и очень скоро заслужил право управлять собственной каравеллой.
Цель похода, о котором знала королева Елизавета и даже тайно находилась в доле, состояла в добыче в Гвинее негров-рабов, а затем обмене их в испанских колониях в Америке на золото, жемчуг и изумруды. В этом плавании шесть судов Джона Хоукинса пересекли Атлантику за 52 дня, а затем пошли вдоль Венесуэльского побережья, торгуя или воюя с местными жителями.
Интересно, что манеры Дрейка в общении с колонистами отличались известным благородством: он не использовал отравленных стрел во время боя и не пытал пленных, как это делали испанцы, а всегда сначала вел переговоры о торговле. Парламентеров он вознаграждал за службу, заложники всегда могли рассчитывать на вежливое обращение, а мирное население – на сохранение жизни и безопасность.
В 1568 году они с Хоукинсом, как обычно, совместно промышляли в Карибском регионе. Очень прибыльно продав в Венесуэле большой груз рабов, они направлялись домой. У Сан-Хуан-де-Улуа (портовый городок на побережье Мексики) эскадра Хоукинса попала в ловушку, устроенную испанцами. В завязавшейся баталии практически все корабли Хоукинса получили серьезные повреждения, но ему с Дрейком не только удалось спастись, но и довести до родных берегов все суда. Это событие очень сильно повлияло на Фрэнсиса Дрейка и наложило неизгладимый отпечаток на всю его дальнейшую судьбу. Фрэнсис Дрейк, пережив всю горечь поражения, стал беспощадным врагом испанцев. Можно даже сказать, что, не случись того злополучного инцидента у Сан-Хуан-де-Улуа, ему, наверное, не удалось бы реализовать в полной мере свой талант корсара и нанести такой урон испанцам на море. Масла в огонь подливало и то обстоятельство, что Дрейк был воспитан отцом в протестантском духе, тогда как испанцы были, как известно, католиками.
В 1572 году капитан Дрейк самостоятельно совершил набег на Панамский перешеек, задумав захватить испанский караван с золотом и серебром из Перу. Дрейк рискнул отправиться без поддержки в это путешествие. Он самостоятельно вел бриг «Сван» («Лебедь») водоизмещением в 25 тонн – сравнительно небольшой корабль. Однако, несмотря на это, Дрейку в итоге удалось захватить два крупных фрегата. На этом он и не думал останавливаться, присоединив к своим трофеям еще около двух десятков небольших судов. Триумф настолько вдохновил его, что Дрейк, забыв о всякой осторожности, совершил налет с моря на город Вента-де-Крузес, находившийся всего в двадцати километрах от Панамы. И ему буквально все сошло с рук.
В этих двух своих первых вылазках на Карибы Дрейк не только стремился заполучить как можно больше добычи, он еще анализировал тактические и технические нюансы, характеризующие особенности оборонной стратегии испанцев в Карибском регионе. Но больше всего его интересовало то, каким образом работает механизм доставки финансов из колоний к берегам Старого Света. И тут Фрэнсиса Дрейка ждала самая большая неожиданность. Он на деле убедился в том, что Испания, получавшая весьма значительные средства из Америки, была настолько уверена как в своем военном превосходстве, так и в господстве на море, что не допускала мысли о возможности серьезного, хорошо продуманного нападения, будучи совершенно уверенной в безопасности своих ресурсов. Но Дрейк заметил слабое звено в цепи доставки финансовых средств: это был Панамский перешеек.
Испанцы явно желали сэкономить, а потому работали по крайне примитивной схеме: весь объем денежных средств (золото, серебро) собирался ими и подготавливался к отправке в Панаме, потом все эти неисчислимые богатства переправляли в порт Номбре-де-Диос, откуда кораблями все доставлялось в Испанию. Из Панамы же до Номбре-де-Диос все ценности ехали на спинах мулов, причем без какой-либо реальной охраны. Путь мулов пролегал через Панамский перешеек. При этом конечный пункт назначения – Номбре-де-Диос – отнюдь нельзя было причислить к хорошо защищенным портам. Дрейк сразу понял, как ему использовать оплошность самоуверенных испанцев. Однако, будучи мудрым человеком, Дрейк решил на этот раз благополучно вернуться со всей своей внушительной добычей обратно домой, где намеревался организовать очередной вояж на Карибы – теперь уже с вполне осознанной и четкой целью.
Поскольку Дрейк относился к тем людям, которые всегда доводят начатое до конца, в 1572 году он, капитально подготовившись, вновь собрался взять курс на Карибы, намереваясь задать испанцам жару. Надо заметить, что это вообще был довольно-таки любопытный прецедент: ведь грабить корабли в Карибском море было было позволено французам, а не англичанам, да и то – лишь эпизодически. А Фрэнсис Дрейк, по сути, стал первым английским капитаном, который плавал по Карибскому морю с единственной целью грабежа испанских галеонов, груженых золотом.
В мае 1572 года Дрейк вышел в море уже не один, а с небольшой эскадрой из двух кораблей. Скромный «Сван» он на сей раз передал своему брату Джону, а сам управлял внушительным 70-тонным фрегатом «Паша». Согласно источникам, общая численность команды Дрейка в этом рейде составляла 73 человека. Все они, как и их капитан, хотели заполучить все мыслимые испанские сокровища. 29 июня 1572 года произошла историческая высадка десанта Дрейка на Панамском побережье, а 19 июля (то есть практически всего лишь три недели спустя) порт Номбре-де-Диос уже был захвачен пиратами. Правда, победа оказалась не полной; внушительную часть драгоценных запасов испанцам все-таки удалось с эскадрой перевезти в безопасное место. Вдобавок ко всему, пираты натолкнулись на яростное сопротивление защитников города. Схватка была жестокой и кровопролитной. Дрейк, сражавшийся в первых рядах, был ранен в бедро. Победителям, тем не менее, достался изрядный груз слитков серебра.
Возвращаться обратно Дрейку было никак нельзя: тяжелый груз добычи скверно сказывался на маневренности судов; кроме того, был большой риск столкнуться в море с целой испанской военной эскадрой. Дрейк понял, что нужно позаботиться об устройстве временной базы. Оставив за спиной разграбленный город и выбрав подходящий островок, пираты расположились на нем лагерем. Поначалу все шло хорошо. Серебряные слитки были надежно спрятаны в укромном месте на острове, а оба пиратских корабля плавали вдоль побережья, беря на абордаж испанские корабли. Однако очень скоро команду стал косить странный мор. Потеряв около 75 процентов команды, Дрейк принял решение сжечь один из кораблей – такова была печальная участь «Свана». Но оставшихся в живых моряков было слишком мало, чтобы успешно продолжать свои захватнические рейды. И тогда Фрэнсис Дрейк пошел на невероятный шаг, проявив завидный талант искусного дипломата: он заключил союз с симарронами. Это были беглые африканские рабы, активно противостоявшие испанцам. Особенно хороши были симарронские разведчики: ни одно сколь-либо крупное перемещение людских или финансовых резервов испанского правительства на Панамском побережье не избегало их внимания. В результате заключенного союза Дрейк получал двойную выгоду: он смог пополнить команду за счет африканских волонтеров, кроме того, ему становилась доступной вся информация о движении грузов золота, серебра и драгоценностей. Разведчики очень скоро дали знать о себе. Они сообщили Дрейку, что на исходе января 1573 года ожидается прибытие в Панаму флотилии с богатым грузом. Потом этот груз должен был быть переправлен в Номбре-де-Диос все с теми же караванами мулов. Пираты вновь высадились на побережье и устроили засаду. Но у испанцев тоже неплохо работала разведка. Им удалось перехитрить пиратов и спасти немалую часть ценностей.
Дрейк горевал недолго. Во-первых, мор прекратился. Выстоять перед загадочным недугом удалось лишь 17 пиратам, включая самого Дрейка. Во-вторых, симарронские волонтеры (общим числом в 30 человек) оказались вполне способными учениками. И с этой разношерстой командой Фрэнсис Дрейк решил вновь попытать счастья на море. Следует упомянуть, что симарроны предпочитали месть испанцам золоту и серебру, а потому совершенно не претендовали на свою долю добычи, что было по душе капитану Дрейку.
Шла уже весна 1573 года. Обстоятельства сложились таким образом, что экипаж Дрейка повстречал большой корабль известного французского пирата и исследователя Гийома Ле Тестю (Guillaume Le Testu), которого знали под кличкой Тэту. Оба капитана чрезвычайно понравились друг другу и решили объединить свои силы. Также были четко оговорены и соответствующие доли при разделе любой добычи. Вскоре симарронские разведчики принесли поистине вдохновляющее известие: караван мулов, груженный золотом и серебром, расположился на отдых всего в миле от Номбре-де-Диос. На тот момент оба пиратских корабля находились практически рядом с их стоянкой. Объединенная рать английских и французских пиратов при поддержке симарронов стремительно сошла на берег и ринулась в атаку. Испанцы мужественно сопротивлялись, но были все перебиты. Пиратам досталась груда серебряных и золотых слитков. Унести все им было просто не под силу, поэтому серебро решили зарыть, чтобы впоследствии за ним вернуться. Не обошлось и без потерь. Победу пиратов серьезно омрачила гибель Ле Тестю. Впрочем, Дрейк, соблюдая договоренность, поровну разделил добычу между пиратами. Объем всего завоеванного был настолько изряден, что в августе 1573 года Фрэнсис Дрейк решил не искушать судьбу понапрасну и вернуться домой. Хотя припрятанное серебро пиратам так и не удалось заполучить, поскольку оно было обнаружено испанцами.
Когда в 1573 году Дрейк вернулся в Англию, его состояние оценивалось в 20 000 фунтов стерлингов.
В середине ХVI века мореходство было опасным бизнесом: англичане без особых раздумий нападали на иностранные корабли, чередовали торговлю с грабежами, испанцы и французы тоже не гнушались пиратством и работорговлей. Союзы в таких случаях могли образовываться самые разные – англичане с французами, индейцами или беглыми рабами, но никогда – англичане с испанцами. Королева Елизавета даже в периоды официальной дружбы с испанским королем Филиппом втайне поддерживала пиратские вылазки своих подданных, рассчитывая на прибыль и увеличение английских колоний. Именно поэтому Фрэнсис Дрейк, которого испанцы боялись, ненавидели и называли Драко (Дракон), в глазах своих соотечественников не считался пиратом и даже официально послужил английской короне в ее внутренних делах: его «Фалкон» был первым в списке прочих судов, отправленных на подавление бунта в Ирландии в 1575 году.
Плавание на парусных кораблях через океан было вопросом мастерства, удачи и большой отваги, поэтому о Дрейке уже при жизни писались книги и баллады. В 1577 году Фрэнсис Дрейк отправился в новый поход: генерал-капитан флотилии из шести кораблей, он с благословления королевы собирался напасть на тихоокеанские берега испанских колоний в Америке. Во время перехода через Атлантику погода благоприятствовала судам, но в районе тропика Козерога, когда берег был совсем близко, «наступила тьма египетская… затем началась буря, вода и небо смешались: казалось, дно морское разверзается». Этот шторм моряки сочли колдовством аборигенов, наславших демонов из пампы на путешественников, чтобы отомстить за угнетения, претерпеваемые от португальцев.
В этом и последующих штормах Дрейк несколько раз терял и снова находил свои корабли, казнил одного из своих капитанов за заговор. У входа в Магелланов пролив у Дрейка осталось три корабля, главный из которых – «Пеликан» - был переименован в «Золотую лань». На Мегеллановых островах флотилия нашла «множество пингвинов, которых Магеллан назвал гусями. …Благодаря их неуклюжести и медленному движению за один день их набили не меньше трех тысяч». Следуя дальше на юг, он обогнул Огненную Землю и открыл пролив, соединяющий Атлантический и Тихий океаны, который сегодня назван в его честь «пролив Дрейка». В Тихом океане из-за бури Дрейк потерял свою эскадру, с которой так и не встретился. После шторма он стал на якорь среди неизвестных ранее островов, назвав их «Елизаветинские». Дальнейшее его путешествие состояло из грабежей у берегов Чили и Перу, за что вице-король Перу отправил два корабля, чтобы захватить пирата. Дрейк ушел от погони на северо-запад, грабя по дороге испанские корабли с золотом и драгоценностями и захватывая пленных.
Точное количество кораблей, ставших жертвами пиратов, установить сейчас невозможно, а размер их добычи превзошел все ожидания. Насладившись местью испанцам на море, Дрейк решил проявить себя и на суше. Он развернул фрегат и 5 февраля 1579 года достиг побережья Перу; в большинстве перуанских портов (например, в Лиме, столице Перу, в Кальяо и проч.) всегда находились корабли с важными грузами для отправки в Испанию. Пиратам удалось взять на абордаж практически все корабли, находившиеся на тот момент в гавани Кальяо. Допрос с пристрастием, учиненный подручными Дрейка, выявил интересную информацию. Выяснилось, что незадолго до появления англичан гавань оставил шлюп «Какафуэго», начиненный ценностями. «Золотая лань» тут же устремилась в погоню. Следует заметить, что, даже пытаясь настичь «Какафуэго», пираты не пренебрегали своими обязанностями; они останавливали и грабили практически все встреченные корабли. Догнать же «Какафуэго» Дрейку удалось примерно через месяц (1 марта) у мыса Сан-Франциско (к северу от экватора). «Какафуэго» был практически лишен вооружения и сдался без боя. Его трюмы были до отказа забиты тяжелыми слитками золота и серебра. Восхищенные пираты также обнаружили множество мешков с серебряными монетами. С таким богатством можно было уже возвращаться домой. Тем более, что испанским портам и торговому флоту был нанесен более чем весомый ущерб, да и подходящие районы для колоний Дрейк сумел приглядеть.
Фрэнсис Дрейк осматривает сокровища, взятые с испанского судна.
В марте 1579 года он был в Панаме, откуда собирался вернуться на родину. Через Магелланов пролив это было сделать нельзя – там ждала испанская эскадра. Обсуждалась идея открыть в Северной Америке проход из Тихого океана а Атлантический. Но в итоге пират пошел через Тихий океан в Ост-Индию, затем через Индийский океан в Атлантику, везя на борту «Золотой лани» до 30 тонн добычи и до 15 тонн вооружения и боеприпасов. В этом плавании Дрейк открыл Новый Альбион (недалеко от нынешнего Сан-Франциско), побывал на «острове Воров», терпел кораблекрушение, наскочив на подводную скалу, высаживался на остров Ява, где показывал местному правителю «военные упражнения» своих матросов… В июне 1580 года его корабль пересек тропик Рака, а 26 сентября, завершив кругосветное плавание за два года десять месяцев и одиннадцать дней, прибыл в Плимут. Из кругосветного плавания Дрейк привез в Англию не только сокровища, но и клубни картофеля – за это ему были особенно благодарны потомки.
Генерал Дрейк вернулся с успехом и добычей, но не знал, как встретит его королева – испанский посол и «партия мира» требовали наказать «первого вора» за грабежи и нападения на колонии. Но королева вызвала мореплавателя для беседы с глазу на глаз, и шесть часов с картами в руках он рассказывал ей о сокровищах, новых землях и торговых договорах, морских путях. Его рассказы и полмиллиона фунтов стерлингов в трюмах решили дело. В апреле следующего года Елизавета прибыла на «Золотую лань», где, подняв золоченый меч, сказала, что король Филипп требует от нее вернуть сокровища вместе с головой Дрейка. Меч опустился на плечо коленопреклоненного капитана, который поднялся на ноги рыцарем и героем нации. Королева посвятила Дрейка в рыцари в присутствии французского посла, что было великой честью для сына викария и оскорблением для короля Филиппа.
В окрестностях Плимута Дрейк приобрел себе огромное поместье; королева дополнительно презентовала его еще несколькими. В том же году он был избран членом парламента Великобритании. Четырьмя годами позднее, когда он уже несколько лет управлял Плимутом в качестве мэра, Дрейк женился на юной наследнице огромного состояния, еще более упрочив свое положение. Казалось, что его морской жизни пришел конец. Но это было обманчивое впечатление.
Королева поставила Дрейка во главе огромной эскадры, которой предстояло сокрушить испанское господство в Карибском регионе и заявить о британском присутствии в Вест-Индии (это традиционное название островов Карибского моря). Дрейк сложил с себя полномочия мэра, простился с женой и отбыл.
Его эскадра насчитывала более 25 кораблей. Команда составляла 2300 человек. Этот впечатляющий демарш знаменовал собой начало военного противостояния, которое затянулось на десятки лет. Теперь у сэра Фрэнсиса Дрейка наконец-то была заветная лицензия. Согласно этому документу он имел право вызволять из плена захваченных в результате военного конфликта с Испанией английских моряков. На деле же это подразумевало под собой захват и разграбление испанских кораблей. Королева Елизавета даже одобрила создание специального акционерного общества, которое было образовано в расчете на прибыльную добычу с вражеских галеонов.
Нельзя сказать, чтобы все складывалось удачно для Дрейка в этой экспедиции. Скорее, наоборот. Он упустил целую флотилию груженных золотом кораблей, а занимаемые им города (например, Сантьяго) не могли порадовать богатым выкупом, отчего Дрейк в ярости предавал их огню. В довершение всего на кораблях эскадры сэра Фрэнсиса вспыхнула лихорадка, унесшая сотни жизней. Вместо ожидаемого выкупа в миллион золотых дукатов с жителей Санто-Доминго Дрейк смог выручить от силы двадцать пять тысяч. Даже с легендарной Картахены пиратам удалось собрать не более ста тысяч дукатов, хотя Дрейк всерьез угрожал сровнять город с землей. Итог экспедиции был плачевен: из всей команды выжило немногим более полутора тысяч человек, финансовые затраты не окупились. Сам сэр Фрэнсис Дрейк потерял на этом вояже серьезные средства.
Королева не могла быть удовлетворена подобным результатом. Тем не менее, она по-прежнему благоволила к Дрейку. В 1587 году она приказала ему противостоять кораблям знаменитой Испанской Армады. Попутно Дрейку его главным трофеем явился португальский барк «Сан-Фелипе», ставший добычей пиратов в районе Азорских островов; груз доставшихся им ценностей и товаров был просто огромен. Помимо этого, сэр Фрэнсис Дрейк разработал план взятия крупного испанского порта Кадис; наряду с золотом и серебром Дрейку удалось захватить свыше тридцати судов противника. Все это вполне компенсировало неудачный итог экспедиции 1856 года. После возвращения в Англию сэр Фрэнсис Дрейк был удостоен звания вице-адмирала и назначен королевой Елизаветой на пост главнокомандующего объединенными военно-морскими силами Великобритании. В 1589 году он командовал объединенными силами флота; под началом у него находилось свыше 150 боевых кораблей. И хотя ему удалось успешно противостоять вторжению испанцев, ситуация существенно изменилась, когда военные действия переместились на территорию Испании. Болезни, существенные потери, просчеты в стратегии – все это свело на нет первоначальные успехи англичан.
Королева вновь была уязвлена. Дабы как-то компенсировать негативное впечатление, она задумала вторую экспедицию в Вест-Индию. Военная ситуация была не особенно благоприятна, вследствие чего ее желание было реализовано лишь несколькими годами позднее. Однако в 1595 году она приказала Дрейку возглавить новую эскадру. Вице-адмирал привел королеве свои резоны, что спешить с выходом в море не стоит и необходимо все как следует подготовить, но та была неумолима. 7 сентября 1595 года эскадра взяла курс на Карибы. Королева на сей раз требовала чего-то невероятного и фантастического: например, взятия… Панамы. Эскадра была составлена спешно; в нее вошли 27 военных и торговых кораблей (по числу кораблей она на 2 корабля превосходила флотилию, что отправилась в первую вест-индскую экспедицию). Команда тоже соответственно увеличилась: всего было собрано 1500 моряков и 1000 пехотинцев. Руководить всеми этими силами (по решению королевы) был призван триумвират в лице самого сэра Фрэнсиса Дрейка, его бывшего партнера и родственника сэра Джона Хоукинса, а также Томаса Баскервиля, которому надлежало руководить действиями на суше. Если с Баскервилем Дрейк в принципе не должен был иметь проблем в плане совместных действий, то с Хоукинсом дело обстояло гораздо хуже. Он имел совсем другой темперамент, был, в отличие от стремительного и изобретательного Дрейка, чересчур методичным, медлительным и осторожным; вдобавок он явно завидовал стремительному вознесению своего некогда младшего офицера. Конфликты следовали один за другим, и это отнюдь не предвещало благоприятного ведения военной кампании. Причем все буквально пошло наперекосяк еще с самого начала. Вместо того, чтобы двигаться прямо к побережью Панамы, эскадре было приказано следовать к порту Сан-Хуан на Больших Антильских островах, в гавани которого оказался поврежденный галеон с невероятно ценным грузом. О демарше английской эскадры каким-то образом стало известно испанцам, мгновенно направившим к Сан-Хуану пять отменно вооруженных фрегатов. Это произошло 25 сентября. На кораблях Дрейка непредвиденно подошли к концу запасы провизии; вице-адмирал принял решение атаковать портовый городок Лас-Пальмас на Канарских островах. Сражение сложилось не в пользу англичан – несколько моряков даже попали в плен. Тогда Дрейк двинулся к Гваделупе и оказался там со всеми кораблями 9 ноября. Сразу же после пополнения запасов продовольствия он намеревался вести эскадру к Сан-Хуану, но тут вмешался Хоукинс, считавший, что все корабли должны быть тщательно осмотрены. Дрейк согласился, что было большой ошибкой. Поскольку осмотром руководил сам Хоукинс, процедура затянулась на целых две недели. За это время пять испанских военных фрегатов не только достигли Сан-Хуана, но заняли надежную оборону, будучи готовыми отражать любые атаки англичан. Наконец английская эскадра достигла Сан-Хуана. Случилось это уже 22 ноября. Хоукинс, всю дорогу споривший с Дрейком, обнаружив пять готовых их встретить военных фрегатов, переживал так сильно, что его хватил удар, и он скончался.
Дрейк для вида предпринял несколько атак, хотя и так было ясно, что галеона им не видать. Пока англичане возились с кораблями, испанцы в несколько раз увеличили огневую мощь порта, установив на стенах орудия с поврежденных кораблей; последние образовывали великолепный щит, за которым – в полной безопасности – находилась пятерка военных фрегатов. Бессмысленно атаковав порт 22 и 23 ноября, 24-го Дрейк снял осаду и повел эскадру вдоль побережья Венесуэлы и Колумбии. Какие-то небольшие городки английским пиратам удалось взять приступом и разорить, но добыча была скудна. Другие города, например та же Картахена, оказались невероятно хорошо укреплены (испанцы хорошо усвоили уроки, преподанные им Дрейком в 1585 году).
8 января 1596 года Дрейк оказался в районе городка Номбре-де-Диос и вновь его захватил; для взятия Панамы он отрядил Томаса Баскервиля с 600 солдатами, велев тому двигаться по пути, которым следовали караваны мулов с ценной поклажей в Панаму. Но стояла зима, был сезон дождей. Все пути стали непроходимыми. Баскервиль, потеряв многих солдат, был вынужден через четыре дня бесславно возвратиться в Номбре-де-Диос.
Эскадра Дрейка в это время находилась в море западнее Никарагуа. Из-за на редкость скверной погоды на кораблях вспыхнула жестокая лихорадка. Дрейк заразился дизентерией и 28 января 1596 года умер в жесточайших мучениях. Дрейк был похоронен у Портобелло в Панаме. Он завещал похоронить себя в полном военном облачении. Его тело было заключено в железный гроб и предано волнам у Портобелло, вблизи берегов Панамы. В наше время этот гроб мечтали и по-прежнему мечтают обнаружить целые поколения дайверов. После его трагической кончины Баскервиль принял на себя командование и повел корабли обратно в Англию. По пути им даже удалось отразить нападение мощной испанской эскадры, и это явилось единственным положительным результатом второй экспедиции англичан в Вест-Индию.
«Золотая лань» - знаменитый корабль Фрэнсиса Дрейка.
Легендарный галеон Дрейка «Золотая лань» стоял на Темзе больше 100 лет, из его досок было сделано кресло, которое Карл II подарил Оксфорду. Сегодня можно увидеть две реконструкции корабля – в районе Саутварк на берегу Темзы и в Бриксхеме в Девоншире.
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Текст статьи Маши Шефер
Материалы сайта www.iquard.3dn.ru
1540 год – 28 января 1596 года | | Комментариев: 0 | |
|
| |
Жизнь замечательных людей | Подвижничество
 Скобцова Елизавета Юрьевна (мать Мария)
Поэтесса, мемуаристка, участница французского Сопротивления и преподобномученица
Ещё до смерти будет суд,
Мой, собственный и беспощадный,
Когда возьмут и унесут
Монашеский наряд нарядный.
С укором перечислят мне
Мои грехи святые сёстры.
И суд велит гореть в огне.
И это будет новый постриг.
Елизавета Пиленко - так звали в миру мать Марию - родилась в Риге 21 декабря 1891 года. Сразу после рождения маленькой Лизе докторам пришлось сделать операцию ради спасения ее жизни, а через несколько дней во время крещения она захлебнулась в купели, и Лизу пришлось спасать во второй раз.
Ее детство и отрочество прошли около Анапы, куда ее отец агроном-любитель Юрий Дмитриевич Пиленко переехал в июне 1895 года после выхода в отставку. Его небольшое имение, доставшееся ему после кончины его отца отставного генерала и винодела Дмитрия Пиленко, находилось в шести верстах от Анапы. Мать Лизы происходила из рода Дмитриевых-Мамоновых. Весной 1905 года Юрий Пиленко был назначен директором Никитского ботанического сада, и семья переехала в Крым. В женской гимназии Ялты Елизавета закончила 4-й класс. Вскоре ее отец был переведён на службу в департамент земледелия в Петербурге, куда семья Пиленко переехала в мае 1906 года, а 17 июля Дмитрий Пиленко скоропостижно скончался.
Елизавета Пиленко со своим братом Дмитрием. Костюмированный праздник, 1899 год.
С 15 лет Лиза начала интересоваться литературой и искусством, была вовлечена в революционное движение, часто посещала литературные кружки, собиравшиеся вокруг поэтов Александра Блока и Вячеслава Иванова. На одном из таких литературных вечеров она познакомилась с Александром Блоком. В 1909 году она окончила Брюсовскую гимназию, получила аттестат с серебряной медалью и уехала летом в своё родовое имение на юг.
19 февраля 1910 года она вышла замуж за юриста, близкого друга многих литераторов, а впоследствии - католического священника византийского обряда Дмитрия Кузьмина-Караваева, работавшего в Русском апостолате в Зарубежье. Во время их недолгого брака Елизавета Юрьевна всё сильнее углублялась в религиозные поиски. В этот период были изданы ее первые книги «Скифские черепки», «Юрали» и «Руфь». Через несколько лет она разошлась с мужем и уехала с дочерью Гаяной в Анапу. Там она пережила начало революции, позднее примкнула к акмеистам, и вступила в партию эсеров. В 1918 году она была избрана городским головой Анапы.
В имении Гумилевых Слепневе, 1912 год. В центре - Анна Ахматова, слева от нее - Мария Кузьмина-Караваева, справа - Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева и художник Дмитрий Дмитриевич Бушен.
За поддержку большевиков она привлекалась отступающей Белой армией к суду, и ее чуть было не казнили вместе с другими сторонниками большевиков, но ей удалось избежать казни. В начале 1920-х годов она была сослана на запад, откуда в условиях невероятной бедности и лишений ей удалось добраться сначала до Турции, потом она попала в Сербию, а затем переехала в Париж.
Сербия 1923 год. Елизавета Скобцова с детьми: Юра, Настя, Гаяна
Во время переездов в ссылке она вышла замуж за военного судью Данилу Скобцова, который ее судил в Анапе. Семья Скобцовых приехала из Сербии в Париж в январе 1924 года. Во время долгого путешествия в Тифлисе у них родился сын Юрий, а в Сербии в 1922 году – дочь Настя.
Жизнь в другой стране была сопряжена с тяжелейшей нуждой, но проживание в эмиграции в очень тяжелых условиях дало огромный толчок будущей матери Марии для духовного расцвета. В парижской эмиграции она встретилась с единомышленниками и старыми друзьями, продолжала писать и публиковать статьи и стихи, читать лекции и учиться. В январе 1923 года из России была выслана большая группа интеллигенции, в том числе - Николай Бердяев. С 1925 года он возглавил в парижском Православном Богословском институте кафедру догматического богословия. Его выступления привлекали слушателей и вызывали огромный интерес, часто во время лекций возникали споры и обсуждения. Елизавета Юрьевна стала вольнослушательницей Богословского института. Атмосфера, в которой она оказалась, ее преобразила, на многие интересовавшие ее вопросы она нашла ответы, у нее появились единомышленники, она сблизилась с отцом Сергием Булгаковым, ставшим ее наставником и духовником.
Прибытие во Францию. Елизавета Скобцова с детьми: Юра, Настя, Гаяна
В Париже в то время выходило несколько ежедневных газет, журналов, открывались десятки издательств, русские лицеи и летние лагеря, при каждом православном приходе открывались детские воскресные школы. Кадетский корпус продолжал свою деятельность, политические движения и партии самого разного рода жили жаркими спорами. Все в эмигрантской среде все выглядело так, будто русские эмигранты жили не в изгнании, а уехали в длительную командировку. Общественная и культурная жизнь была очень активна, и Елизавета Юрьевна с тремя детьми, мужем и матерью оказалась в самой гуще этих событий.
Зимой 1925–26 годов тяжело заболела маленькая Настя, а 7 марта 1926 года она скончалась. Мать не отходила от постели умирающей дочери. Смерть девочки, как в свое время и смерть любимого отца, потрясла Скобцову. В 1934 году она написала: «Сколько лет – всегда – я не знала, что такое раскаянье, а сейчас ужасаюсь ничтожеству своему... Рядом с Настей я чувствую, как всю жизнь душа по переулочкам бродила, и сейчас хочу настоящего и очищенного пути не во имя веры в жизнь, а чтобы оправдать, понять и принять смерть. О чем и как ни думай, – больше не создать, чем три слова: «любите друг друга», только до конца и без исключения, и тогда все оправдано и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть»... Эти строки можно считать началом пути, к которому она так долго внутренне готовилась. Смерть дочери определила для Елизаветы Скобцовой новую и самую важную цель ее жизни - без остатка отдать себя любви к ближнему.
С конца 1920-х годов в Париже она стала стараться оказывать поддержку тем, кто нуждался помощи. В 1927 году на V съезде Русского студенческого движения в Клермоне Елизавета Юрьевна была выбрана кандидатом в члены совета Движения, и с этого момента началась ее миссионерская деятельность. Формально она должна была ездить по Франции с докладами на собраниях русских общин, разбросанных по всей стране. Сама она писала в своих отчетах, что чаще всего эти лекции превращались в духовные беседы: «С первого же знакомства завязывались откровенные беседы об эмигрантской жизни или о прошлом, и мои собеседники, признав, вероятно, во мне подходящего слушателя, старались потом найти свободную минутку, как бы поговорить со мной наедине: около двери образовывались очереди, как в исповедальню. Людям хотелось высказаться, поведать о каком-нибудь страшном горе, которое годами лежит на сердце, или об угрызениях совести, которые душат. В таких трущобах о вере в Бога, о Христе, о Церкви говорить бесполезно, тут нужда не в религиозной проповеди, а в самом простом – в сочувствии».
Ее рассказ, как она посещала шахтеров в Пиренейских горах, на юге Франции, и с какой ненавистью она со своей проповедью была встречена этими людьми, заслуживает особенного внимания. Предложение Скобцовой провести беседу было встречено враждебным молчанием и словами: «Вы бы лучше нам пол вымыли, да всю грязь прибрали, чем доклады читать!». И она согласилась: «Работала усердно, да только все платье водой окатила. А они сидят, смотрят... а потом тот человек, что так злобно мне сказал, снимает с себя куртку кожаную и дает мне со словами – «Наденьте... Вы ведь вся вымокли». И тут лед растаял. Когда я кончила мыть пол, меня посадили за стол, принесли обед и завязался разговор». В беседе выяснилось, что один из шахтеров был на грани самоубийства. Елизавета Юрьевна поняла, что невозможно оставлять его в таком состоянии. Она решила уговорить его поехать к ее знакомым, где он смог восстановить свои душевные силы.
В ходе своей очередной поездки в Марсель, целью которой было спасти двух русских эмигрантов-наркоманов, она вошла в притон и вытащила оттуда молодых людей. Она села с ними в поезд и отвезла в семью, в деревню, где они стали постепенно приходить в себя. Елизавета Юрьевна рассказывала: «То, что я даю им, так ничтожно, поговорила, уехала и забыла. Каждый из них требует всей вашей жизни, ни больше, ни меньше. Отдать всю свою жизнь какому-нибудь пьянице или калеке, как это трудно».
Она продолжала ездить и читать доклады во Франции, но каждый раз лекции переходили в человеческое общение, а душеспасительные разговоры чаще всего – в конкретные действия. Она оказывала помощь больным, осиротевшим детям и отчаявшимся от одиночества и нищеты женщинам. Елизавета Юрьевна часто задумывалась - что же необходимо сделать еще для нуждающихся?
За всей этой деятельностью, которой она отдалась без остатка, встал вопрос о невозможной дальнейшей жизни супругов. Елизавета Юрьевна стала стремиться к монашеству как самоотверженному служению Господу и людям, и митрополит Евлогий (Георгиевский) поддерживал в ней это стремление. С согласия ее супруга он дал ей церковный развод и 16 марта 1932 года постриг ее в церкви парижского Богословского института с именем Мария - в честь преподобной Марии Египетской.
В это время мать Мария продолжала писать стихи…
В рубаху белую одета…
О, внутренний мой человек.
Сейчас ещё Елизавета,
А завтра буду — имя рек.
Не помню я ча́са Завета,
Не знаю Божественной То́ры.
Но дал Ты мне зиму и лето,
И небо, и реки, и горы.
Не научил Ты молиться
По правилам и по законам, —
Поёт моё сердце, как птица,
Нерукотворным иконам,
Росе, и заре, и дороге,
Камням, человеку и зверю,
Прими, Справедливый и Строгий,
Одно моё слово: Я верю.
Под именем Мария она поселилась в келье в богословском институте, где много молилась и готовилась к своему монашескому подвигу. Отец Сергий Гаккель писал о ней: «Елизавета Юрьевна Скобцова отложила мирское одеяние, облеклась в простую белую власяницу, спустилась по тёмной лестнице с хоров Сергиевского храма и распростёрлась крестообразно на полу».
Митрополит Евлогий очень надеялся, что мать Мария пойдет по пути традиционного монашества, но этому не суждено было случиться. Мать Мария после пострига проехала по монастырям, побывала в Пюхтицком женском монастыре, ездила в Финляндию на Валаам, и не чувствовала свое призвание в затворнической жизни. Вся ее натура и готовность служения были направлены в народ, в люди и в мирское монашество. В 1932 году мать Мария поехала в Латвию и Эстонию, где посетила женские монастыри. В Пюхтицкой обители, ещё в советское время, о ней были сняты кадры художественного фильма. Уже тогда мать Мария поставила перед собой цель создать настоящий «приют». По ее замыслу это должен был быть дом, где люди могли бы не только поесть, но и получить гражданские права и потом найти работу.
В сентябре 1932 года мать Мария подписала свой первый контракт на аренду дома, в котором вскоре было открыто «Общежитие для одиноких женщин». Этот дом на улице Вилла де Сакс в Париже был снят ею без всяких надежных финансовых средств. Она взяла деньги в долг, и в будущем это повторялось часто. В начале 1930-х годов вокруг нее собралась группа единомышленников. Так возникло движение «Православное дело». Скобцова рассказывала: «Мы собрались вместе не для теоретического изучения социальных вопросов в духе православия. Среди нас мало богословов, мало ученых, и мы, тем не менее, хотим поставить нашу социальную идею и мысль в теснейшую связь с жизнью и работой. Мы помним, что «Вера без дел мертва». Название организации «Православное дело» придумал Николай Бердяев. Ближайшие помощниками и сотрудниками были Ф.Т.Пьянов, И.И.Фондаминский, К.В.Мочульский, отец Димитрий Клепинин, духовный наставник отец Сергий Булгаков, а уже в начале войны большую организационную помощь оказывал в течение полутора лет И.А.Кривошеин. К моменту открытия первого общежития «Православное дело» накопило немалый опыт. Силами организации не только создавались богословские кружки и проводились поездки с лекциями по Франции, но и организовывалась конкретная помощь.
Мать Мария и Николай Бердяев. 1930 год.
Первый дом, который стал приютом для всех нуждающихся, был старым и пустым зданием. Мать Мария сразу решила, что одна из комнат на втором этаже будет превращена в домовую церковь. Именно с церкви начались росписи стен, окон, вышивки для убранства. Постепенно дом заполнился «посетительницами», а уже через два года он не вмещал всех нуждающихся. Еще в 1912 году Мать Мария написала стихи, не зная, что через двадцать лет эти строки будут ей написаны на гобелене на евангельский сюжет:
О другой тишине буду Бога молить,
Вышивать бесконечный узор,
Поведет меня медленно алая нить
Средь пустынь и синеющих гор.
Вышью я над водою оливковый лес,
Темных снастей кресты, рыбарей,
Бесконечную синь распростертых небес,
Красных рыб средь прозрачных морей.
И средь синего полога голубь взлетит
С ореолом прозрачных лучей;
И средь звездных полей будет дьявол разбит,
Вышью золотом взмахи мечей.
О стихах матери Марии писал Евгений Богат: «Разве дело в том, насколько искусно огранены те или иные ее строки? Стихи матери Марии – нечто большее, чем стихи в обычном понимании. Она писала их не для публикаций, а потому, что должна была выразить душевную боль, поиск, порой безысходность».
Мать Мария с матерью Евдокией и матерью Любовью. Villa de Saxe, 1935 год.
В 1935 году дочь матери Марии Гаяна приехала в СССР и через два года умерла в Москве от дизентерии. Мать Мария, не смотря на несчастья в своей жизни, продолжала вести активную деятельность не только по благоустройству дома - она много ездила по Франции, списывалась с больницами, посещала их и привозила к себе в «общежитие» для восстановления сил самых разных людей. В своем тексте «В мире отверженных» мать Мария рассказывала: «Во-первых, удалось организовать Комитет помощи русским душевнобольным, в который вошли доктора-психиатры, как русские, так и французы, и различные лица, принявшие к сердцу тяжелое положение этих больных. Во-вторых, удалось, путем переписки со всеми французскими психиатрическими учреждениями (которых больше восьмидесяти) установить, что по крайней мере в 60-ти из них находятся на излечении русские. Общая цифра этих людей достигает 600 человек. Дома чрезвычайно разбросаны по всей Франции, русские распределены в них неравномерно – есть такие, где два-три человека, а есть и такие, где их несколько десятков. Перед Комитетом стоит задача посетить все дома, что, конечно, требует больших средств, даже при возможности поручить это дело в особо удаленных департаментах местным православным священникам. Но, несмотря на трудности этой задачи, кое-что мне удалось осуществить… Далее из всех моих впечатлений мне хочется выделить две семейные колонии – мужскую и женскую. Они находятся в департаменте Сены. Центр этого учреждения по составу больных не велик – это больница человек на пятьдесят, где есть зал для собраний, кинематографический зал, душ, парикмахерская, помещение для персонала и административное бюро. Принцип этой больницы-приюта, что больные распределены по квартирам у местных жителей. Правительство платит местным жителям, которые берут к себе домой больного, около 300 фр. в месяц. А лучший из хозяев на ежегодном конкурсе получает награду. Для местных жителей это своеобразное подсобное ремесло, а для больных – это возможность жить не в больничных стенах (эта больница может располагать только 50 койками, но располагает врачами и фельдшерами, которые еженедельно навещают больных). Мужчин, числящихся за этой больницей, – 800, а женщин – 500. Интересно заметить, что за 30 лет подобной практики существования колонии почти не было несчастных случаев, т. е. когда фельдшер замечает, что состояние больного ухудшается, он незамедлительно забирает его в больницу. Должна сказать, что система этих двух колоний произвела на меня самое отрадное впечатление. Теперь хочу перейти к вопросу о «русских» больных. Это понятие «русский» для меня и нашего «Православного дела» гораздо шире. Мне часто приходится иметь дело с больными вообще любой славянской народности. Они были рады объясниться со мной хоть на каком-то славянском языке и рассказать о своих нуждах. Ведь они даже французского не знают и объясниться с персоналом не могут... Я сама видела совершенно ужасающий случай (и, видимо, он не единственный), как один молодой поляк, только что приехавший во Францию и не знающий ни слова по-французски, заболел, но попал на излечение не в обыкновенную больницу, а в сумасшедший дом. Там-то я его и обнаружила. И сколько таких случаев еще! Многие из таких больных умоляют помочь им выйти отсюда. Не будем забывать, что больных среди них большинство и что выход для них невозможен. Но необходимо посещать больных как в нормальных стационарах, так и душевнобольных. Надо отвечать на их письма, посылать им газеты, книги, табак... Но есть категория людей, которым нужна не только такая «косметическая», но кропотливая и постоянная помощь. Необходимо, чтобы кто-нибудь взял на себя заботу об их устройстве на работу или нахождению им посильного труда, вне стен больницы. К этой категории относятся: бывшие пьяницы, сидящие иногда по пять лет и получившие дезинтоксикацию, потом жертвы всяческих несчастных случаев, падений, переломов, сотрясений мозга, плохо видящие и глухие. Посещая больницы, по составу людей из «русско-славянских» народов я видела за последнее время: несколько инженеров, художников, много офицеров, таксистов, простых казаков, одного банкира, солдата экспедиционного корпуса, одного калмыка. (Женщин гораздо меньше, чем мужчин.) Среди больных попадаются и очень молодые. Я видела трех слепцов и одному из них, по словам врача, операция помогла. Все эти люди нуждаются в общении на родном языке, участливости и внимании, так как все они одиноки».
Чем активнее разворачивалась деятельность матери Марии, тем острее проявлялась необходимость в аренде нового дома в Париже, и летом 1934 года мать Мария сняла новый дом на улице Лурмель. Этот дом был расположен в 15-ом округе Парижа, в самом центре «русского района». Плата за съем составляла 25 тысяч франков в год, что по тем временам было огромной суммой. Мочульский писал: «Денег никаких, риск огромный, но она не боится», - а сама мать Мария как бы отвечала ему: «Вы думаете, что я бесстрашная. Нет, я просто знаю, что это нужно и что это будет. На Сакс я не могла развернуться. Я кормлю теперь двадцать пять голодающих, а там я буду кормить сто. Я просто чувствую по временам, что Господь берет меня за шиворот и заставляет делать, что Он хочет. Так и теперь с этим домом. С трезвой точки зрения это – безумие, но я знаю, что это будет. Будет и церковь, и столовая, и большое общежитие, и зал для лекций, и журнал. Со стороны я могу показаться авантюристкой. Пусть! Я не рассуждаю, а повинуюсь».
Дом на улице Лурмель был настолько нежилым, что пришлось заниматься настоящей стройкой, но и это не стало препятствием для матери Марии, она ни минуты не оставалась без дела, занимаясь благоустройством дома, закупкой продовольствия, поездками по стране, вышивкой икон, написанием стихов и статей, а также организационной работой. Ее близкий друг и помощник профессор Мочульский вспоминал: «Комната, в которой живет мать Мария, – под лестницей, между кухней и прихожей. В ней большой стол, заваленный рукописями, письмами, счетами и множеством самых неожиданных предметов. На нем стоит корзинка с разноцветными мотками шерсти, большая чашка с недопитым холодным чаем. В углу – темная икона... Комната не отапливается. Дверь всегда открыта. Иногда м. Мария не выдерживает, запирает дверь на ключ, падает в кресло и говорит: «Больше не могу так, ничего не соображаю. Устала, устала. Сегодня было около сорока человек, и каждый со своим горем, со своей нуждой. Не могу же я их прогонять». Но запирание на ключ не помогает. Начинается непрерывный стук в дверь, она отворяет и говорит мне: «Видите, так я живу».
Осень 1939 года. Слева направо: С.Б.Пиленко, Юра Скобцов, А.Бабаджан, мать Мария, Г.П.Федотов, о. Дмитрий Клепинин, К.В.Мочульский. На улице Лурмель.
14 июня 1940 года Париж был оккупирован, но работа матери Марии и «Православного дела» не только не прекратилась, а даже усилилась и расширилась. При немецкой администрации эта деятельность стала более опасной. 22 июня 1941 года после нападения Германии на СССР в Париже и окрестностях было арестовано больше тысячи русских эмигрантов. Все они были направлены в лагерь Компьень в ста километрах от Парижа. Среди арестованных были и соратники матери Марии по «Православному делу». Отец С.Гаккель писал: «В числе заключенных находился и Игорь Александрович Кривошеин. В конце июля он был освобожден. Его товарищи по заключению, чья судьба еще не была решена, поручили ему организовать помощь как заключенным в лагере, так и их семьям, многие из которых лишились средств к существованию. Чтобы осуществить это задание, И.А.Кривошеин обратился к С.Ф.Штерну, который годами занимался сбором пожертвований и оказания помощи нуждающимся. Штерн согласился помочь и посоветовал Кривошеину обратиться к матери Марии. Это была их первая встреча. Мать Мария приняла его ласково и сразу дала согласие на совместную работу».
После этого при помощи Кривошеина был организован комитет, в который помимо матери Марии, Кривошеина и С.Ф.Штерна, вошли отец Димитрий Клепинин, С.В.Медведева и Р.С.Клячкина. С 1941-го по 1942-й годы комитетом были отправлены сотни посылок семьям заключенных и нуждающимся, французский Красный Крест предоставил для перевоза посылок грузовик. Самый опасный период для «Православного дела» наступил в 1942 году. С 7 июня во Франции вступил в силу указ гитлеровской канцелярии о необходимости всем евреям носить «желтую звезду Давида». Практически с июля месяца начались массовые аресты евреев. В доме на улице Лурмель уже не хватало места для всех нуждающихся, а с возникновением необходимости в оказании помощи евреям работы только прибавилось. Кривошеин говорил: «Вопрос стоял уже не только о материальной помощи. Нужно было доставать для евреев поддельные документы, помогать им бежать в еще не оккупированную зону Франции, укрывать их и устраивать детей, родители которых были уже арестованы».
Юрий Скобцов. Лурмель, 1940 год.
8 февраля 1943 года состоялся обыск в доме на улице Лурмель. «Православное дело» было разгромлено гестаповцами, а сын матери Марии Юрий Скобцов был арестован. 9 февраля 1943 года мать Мария, отец Димитрий Клепинин и Ф.Пьянов были также арестованы гестапо, и заключены в пересыльную тюрму - форт Роменвиль. 27 апреля мать Мария в числе 213 арестованных была отправлена в женский концлагерь Равенсбрюк. В 1944 году 28 января Софья Борисовна Пиленко получила открытку от дочери из Равенсбрюка, в которой мать Мария писала: «Я сильна и крепка».
6 февраля в концлагере Дора погиб Юрий Скобцов. Тем временем, находясь в лагере, мать Мария посещала бараки, утешала женщин, вела беседы, читала им Евангелие и толковала его. Она была казнена 31 марта 1945 года в газовой камере лагеря Равенсбрюк. По одной из версий её гибели, накануне Пасхи, 31 марта 1945 года, она пошла в газовую камеру вместо одной из отобранных администрацией лагеря женщин.
В 1985 году мемориальным центром Яд Вашем матери Марии посмертно было присвоено звание «праведник мира», а 16 января 2004 года мать Мария была канонизирована Константинопольским патриархатом как преподобномученица.
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Материалы сайта www.mere-marie.com
Материалы сайта www.ricolor.org
Тексты статей Ксении Кривошеиной
Кто я, Господи?
Кто я, Господи? Лишь самозванка,
Расточающая благодать.
Каждая царапинка и ранка
В мире говорит мне, что я мать.
Только полагаться уж довольно
На одно сцепление причин.
Камень, камень, Ты краеугольный,
Основавший в небе каждый чин.
Господи, Христос — чиноположник,
Приобщи к работникам меня,
Чтоб ответственней и осторожней
Расточать мне искры от огня.
Чтоб не человечьим благодушьем,
А Твоей сокровищницей сил
Мне с тоской бороться и с удушьем,
С древним змием, что людей пленил.
Прощайте, берега. Нагружен мой корабль...
Прощайте берега. Нагружен мой корабль
Плодами грешными оставленной земли.
Без груза этого отплыть я не могла бы
Туда, где в вечности блуждают корабли.
Всем, всем ветрам морским открыты ныне снасти.
Все бури соберу в тугие паруса.
Путь корабля таков: от берега, где страсти,
В бесстрастные Господни небеса.
А если не доплыть? А если сил не хватит?
О, груз достаточен... неприхотливо дно.
Тогда холодных, разрушительных объятий
Наверно миновать не суждено.
За этот день, за каждый день отвечу...
За этот день, за каждый день отвечу, -
За каждую негаданную встречу, -
За мысль и необдуманную речь,
За то, что душу засоряю пылью
И что никак я не расправлю крылья,
Не выпрямлю усталых этих плеч.
За царский путь и за тропу пастушью,
Но, главное, - за дани малодушью,
За то, что не иду я по воде,
Не думая о глубине подводной,
С душой такой крылатой и свободной,
Не преданной обиде и беде.
О, Боже, сжалься над Твоею дщерью!
Не дай над сердцем власти маловерью.
Ты мне велел: не думая, иду...
И будет мне по слову и по вере
В конце пути такой спокойный берег
И отдых радостный в Твоём саду.
Нет, Господь, я дорогу не мерю...
Нет, Господь, я дорогу не мерю, —
Что положено, то и пройду.
Вот услышу опять про потерю,
Вот увижу борьбу и вражду.
Я с открытыми миру глазами,
Я с открытою ветру душой;
Знаю, слышу — Ты здесь, между нами,
Мерой меришь весь путь наш большой.
Что же? Меряй. Мой подвиг убогий
И такой неискупленный грех,
Может, исчислением строгий, —
И найдёшь непростительней всех.
И смотреть я не буду на чашу,
Где грехи мои в бездну летят,
И ничем пред Тобой не украшу
Мой разорванный, нищий наряд.
Но скажу я, какою тоскою
Ты всю землю свою напоил,
Как закрыты дороги к покою,
Сколько в прошлом путей и могил.
Как в закатную серую пору
Раздаётся нездешний набат
И видны истомлённому взору
Вихри крыльев и отблески лат.
И тогда, нагибаясь средь праха,
Прячась в пыльном, земном бурьяне,
Я не знаю сомненья и страха,
Неповинна в свершенной вине.
Что ж? Суди! Я тоскою закатной
Этим плеском немеркнувших крыл
Оправдаюсь в пути безвозвратном,
В том, что день мой не подвигом был.
21 декабря 1891 года – 31 марта 1945 года
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Стрела ,посланная тобою в другого, облетит весь земной шар и вопьётся в твою спину. Восточная мудристь
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
"Нужно умереть молодым и постараться сделать Это как можно позже." Китайская грамота.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Гетто для народа": журналистка рассказала, как калечат детей украинских патриотов в Крыму
02 ноября 2015, 23:25
-
Украинских патриотов в Крыму калечат
politolog.net
Оккупированный Крым превратился в гетто для украинцев и крымских татар.
Такое мнение высказал в Facebookзаместитель гендиректора крымскотатарского телеканала ATR Айдер Муждабаев после прочтения рассказа крымской журналистки Лили Буджуровой.
"Не отворачивайтесь, прочтите. Журналисты и не журналисты. Россияне и украинцы. Если у вас есть душа, она вздрогнет. Нынешний Крым — это настоящее гетто для моего народа, это величайший всероссийский позор, позор для Европы. На примере одного человека, её пожилой мамы и внуков, очертания этого невидимого гетто видны отчётливо. А сколько людей молчит, боясь открыть рот, говоря шёпотом, да что там, боясь даже поставить лайк в Фейсбуке, чтоб потом не пришли к нему, в его дом.Прочитайте те, кто в России под воздействием пропаганды говорит, что у крымских татар "все ок". Прочитайте те, кто в Украине малодушно перестал думать о Крыме", - написал он.
ЧИТАЙТЕ:
Петь гимн России и бить поклоны Путину: Аксенов придумал условия пропуска украинских "радикалов" в Крым
В своем посте Буджурова рассказала, каким преследованиям подвергается ее семья за то, что является патриотами Украины.
"В чем провинилась моя 83-летняя мама, которую я сквозь строй людей в масках и с автоматами вела в туалет, накачав перед этим "сердечными" лекарствами? В чем провинилась моя 8-летняя внучка, еще горяченькая от предрассветного сна, разбуженная словами :"Не бойся, только не бойся". А она все рано очень испугалась. И хотя, глядя на меня своими чернющими глазенками, повторяла "Я не испугалась", спросила: "А почему дяди с ружьями? Они будут в нас стрелять?" И ножки ее при этом тряслись под моими руками мелкой-мелкой дрожью. Не забуду этого никогда! Полгода назад у меня был такой же шок. Нет, не такой. Даже хуже. Я тогда стояла в коридоре детской больницы и ждала результатов операции, которую делали моему внуку - Рушену. 12-летнего моего мальчика избили бывшие одноклассники, назвав его предателем. Его вина была в том, что он - ученик украинской (когда-то) гимназии захотел и дальше учиться в украинском классе, а они перешли в русский. Рушену отбили яички. И так, что пришлось делать операцию. Его родители обратились по этому поводу в прокуратуру, но она не нашла оснований для разбирательства. Все ограничилось одним моим ором на всю гимназию", - рассказала журналистка.
ЧИТАЙТЕ:
Блокада Крыма: журналист рассказал, почему "проснулись" российские силовики
Как сообщал "Обозреватель", Федеральная служба безопасности Российской Федерациипровела обыски в доме сотрудников телеканала ATR Эльзара Ислямова и Лили Буджуровой.
В конце октября самопровозглашенная "прокурор Крыма" Наталья Поклонская заявила о возбуждении ряда уголовных дел по фактам блокады Крыма.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
 Сигельбаум Бенджамен (Bendzhamen Sgelbaum)
Человек, который придумал Лас-Вегас
Не беспокойтесь, мы всего лишь убиваем друг друга
Когда-то здесь была пустыня. На сотни миль — раскаленный песок. И ничто не предвещало, будто однажды этот песок станет золотым.
Теперь песок переливается во мраке всеми цветами радуги, он оживает с наступлением ночи, из него возносятся небоскребы, украшенные неоновой рекламой, над ним слышится веселая музыка и девичий смех. Сотни тысяч колес фортуны вращаются здесь от заката до рассвета, и их вращение передается всей Америке, всему Земному шару. Лас-Вегас! Мираж в песках, жемчужина невадской пустыни. Нерукотворное это дело — миражи. Но каждый мираж, как гласит физика, это лишь зеркало, в котором отразилось что-то лежащее вдали, за линией горизонта. И Лас-Вегас — тоже отражение. Это отражение мечты одного человека, родившегося в Нью-Йорке в самом начале XX столетия.
Кухня Ада
Бенджамен Сигельбаум явился на свет в безнадежном 1902 году, в семье русских евреев-эмигрантов, на самой окраине Нью-Йорка, в Виллиамсбурге — еврейском квартале. Впрочем, жили на этой самой дальней оконечности Бруклина все кто угодно: ирландцы, итальянцы, китайцы. Объединяла их не национальность — бедность. Да и не объединяла, а чаще сталкивала! Гортанные крики на идиш и по-итальянски, грубая ирландская ругань, резкие запахи национальных блюд, вонь помоек с утра до вечера наполняли воздух над «Кухней Ада», как прозывали это место ньюйоркцы. Не самый лучший квартал, чтобы появиться на свет. Но пусть простыни, сушившиеся на веревках поперек улиц, мало походили на национальные флаги, а скорее уж на флаги капитуляции, не все младенцы рождались здесь чтобы сдаться перед жизнью. Потому что и Виллиамсбург давал каждому шанс. Шанс — и войну.
Здесь действовали сразу три банды, враждовавшие не на жизнь, а на смерть: ирландская, итальянская и еврейская. В основном они состояли из подростков, и Бенджамену пришлось совсем недолго расти, чтобы попасть на эту войну. С десяти лет он уже знал, как достаются деньги. Смелостью и силой — больше никак! Но он знал и другое: зачем нужны деньги. Этого не знают потомственные миллионеры и короли, этого не знают клерки и приказчики, не знают финансисты с Уолл-Стрит, но это знал десятилетний Бенджамен Сигельбаум. Деньги нужны, чтобы выбраться из Виллиамсбурга.
Лански
Вырваться? Для этого нужна сила и удача. А в одиночку ты всё равно никто, даже если такой красавчик, как Бен. Но в Виллиамсбурге об одиночестве нечего было даже и грезить. Еврейская ребятня с утра до вечера наполняла улицы, и приятели всегда были тут как тут — только выйди за порог! С ними Бен сделал свои первые шаги на городской тропе войны и заработал первые доллары. Начинался уличный рэкет как пантомима в немых фильмах тех времен: десятилетний друг Бенджамена Мойша подходил к какому-нибудь уличному торговцу и предлагал раскошелиться на доллар-другой. Торговец, поперхнувшись сперва от возмущения, обрушивал на маленького рэкетира поток брани. В этот момент из-за угла невозмутимо появлялся двенадцатилетний Бенджамен Сигельбаум с канистрой бензина и, не говоря ни слова, обливал из нее весь товар разъяренного торговца. Мойша столь же невозмутимо доставал коробок спичек и неторопливо открывал его... К этому моменту обычно лавочник уже засовывал в маленькую, но крепкую руку Бенджамена требуемую сумму. А в следующий раз канистра была не нужна.
Постепенно вокруг Бена собиралась небольшая, но отчаянная компания подростков, с которыми можно было весело проводить время на вечерних улицах: грабить пьяниц и мелких лавочников, красть что плохо лежит, драться с ровесниками-итальяшками, а то и со своими соплеменниками с другой улицы.
Но на соседних улицах жили ребята куда круче Бенджамена, и затевать стычки с ними было небезопасно. Там была компания постарше, у них водились ножи, а у кой-кого и револьверы. Только для Бена Сигельбаума это не было поводом обходить враждебные кварталы стороной, и однажды прямо посреди улицы между «младшей» и «старшей» компаниями случилась драка. Ребята Бена дрались так ловко и самоотверженно, что старшие начали отступать, но тут кто-то из них выхватил револьвер. Держал он его, правда, неловко, и когда в пылу схватки кто-то из «малышни» протаранил его в живот, выпустил оружие, и оно покатилось по асфальту. Разгоряченный дракой и весь горящий от ненависти к врагу Бенджамен подхватил револьвер и направил его в сторону противника, но в этот момент на другом конце улицы раздались свистки полицейских. Все мгновенно бросились наутек. Все, кроме Бена — он так и застыл с револьвером в руке, не желая бросать оружие и не понимая, куда его деть.
Полицейские приближались.
Всех его товарищей как ветром сдуло, он один стоял на месте драки и сжимал оружие...
И вдруг от сильного удара под локоть пистолет брякнулся на асфальт, а в следующий момент чья-то мощная рука втянула его в подворотню.
— Ты что?! — в ярости обернулся Бен к своему спасителю, желая попенять ему за потерю настоящего, самого настоящего револьвера, и осекся.
Перед ним стоял предводитель «старшей» компании и весело улыбался.
— Ты о мамочке своей подумал, что она скажет, когда тебя посадят за решетку? Тоже мне, гроза буйволов. А ты смелый, как погляжу. Хочешь работать со мной?
Так, согласно одной из легенд, началась дружба двенадцатилетнего Бена и девятнадцатилетнего еврейского гангстера Мейера Лански. Дружба, которой суждено было продлиться многие десятки лет.
Они во всем были полными противоположностями: Бенджамен уже тогда не любил долго раздумывать, он предпочитал решительные и, чаще всего, безоглядные действия. Кулак, нож, пистолет — всё приходило в движение раньше, чем мысли в его голове. Но его выручала интуиция, и чаще всего окружающие только собирались подумать, как им выходить из положения, — а он уже выходил из него победителем.
Лански, напротив, терпеть не мог скоропалительных решений. Он любил всё обдумать и взвесить, составить план, просчитать все варианты. В этом он походил на своего итальянского босса, Лаки Лучиано, вместе с которым контролировал часть Бруклина. Но, кроме аналитических способностей, Лански еще обладал удивительным обаянием, которое действовало не только на друзей, но и на врагов.
В день их знакомства Бен тоже не устоял перед этим оружием, но в будущем ему об этом не приходилось жалеть. Он обрел самого верного друга, который, что бы о том ни говорили, защищал его до последнего дня жизни. Они даже свадьбы сыграли в один день, умудрившись стать шаферами друг у друга! Но и свадьбы, и романтические приключения были позднее, а пока...
Бен становится Багси
Лански (тоже, кстати, сын русских иммигрантов еврейского происхождения, Сухомланских) блестяще окончил к тому моменту восемь классов американской школы и целый университет преступной жизни. Теперь он создавал свою, еврейскую мафию — в противовес итальянской и ирландской группировкам, владевшим большей частью бруклинских кварталов. Но делал он это очень осторожно, с самого начала стараясь идти с итальянцами на сотрудничество. «Боевой» частью банды командовал Бен, а Лански разрабатывал планы — и тоже, разумеется, участвовал в налетах и ограблениях, которые совершали его ребята.
Впрочем, до 1919 года они, в основном, довольствовались обычным рэкетом, взиманием поборов с торговцев и проституток в своем квартале...
Всё изменилось после введения в Америке сухого закона.
Лански одним из первых понял, какие прибыли сулит бутлегерство, а Бенджамен со своей бандой головорезов был готов к любым, самым решительным действиям. Они сняли гараж в одном из тихих районов Бруклина, закупили экзотический еще в те времена транспорт — грузовики — и занялись контрабандой спиртного. Но по их стопам в Нью-Йорке тотчас пошли итальянцы и ирландцы, так что в 1920 году почти все гаражи в Бруклине принадлежали той или иной группировке, а если вечером по улице среди многочисленных повозок и кэбов ехал грузовик, можно было почти не сомневаться: везут контрабандное спиртное! Более того, война между группировками набирала силу. Конкуренты пытались уничтожить друг друга, и Лански не раз и не два спасался от верной смерти лишь благодаря мгновенной реакции своего друга.
Однажды они сидели за столом в гостиной Лански и обсуждали свои планы, когда через каминный дымоход в комнату влетела граната и подкатилась прямо к их ногам. Лански не успел и пошевельнуться, а Бен уже схватил гранату в руки и с силой выбросил на улицу через окно. Разбитое взрывной волной стекло изрезало ему кисть, но оба друга остались живы.
Бенджамен кипел жаждой мести, он рвался тотчас наказать обидчиков, тем более что подозревал двоих гангстеров-конкурентов. Но мудрый Лански предложил ему не спешить, а сперва сделать отвлекающий маневр и обеспечить себе алиби. На следующий день Бенджамен, жалуясь на боли в поцарапанной руке, лег в местную больницу, где в течение двух недель с утра до вечера находился под присмотром сиделок, в палате на четвертом этаже. В начале третьей недели, поздно вечером, он сказал медсестре, что уходит спать, отправился в свою палату, сложил под одеялом подушки так, что они выглядели как фигура спящего человека, спустился по веревке через окно вниз, а там его поджидали еще три лучших стрелка из его банды... На утро он тем же путем вернулся в палату, и как ни в чем ни бывало принимал утренние лекарства, пока половина полиции Нью-Йорка гадала, кто это мог совершить два дерзких убийства на другом конце Бруклина...
Именно с тех пор у Бенджамена появилось прозвище Багси — «жучок». Но называли его так только за глаза, поскольку знали, что это прозвище он ненавидит. Какой там жучок — красавчик Бен! Ему только-только исполнилось 22 года, а все женщины были от него без ума, все деньги сыпались ему в карман, и враги трепетали, слыша его имя. А друзья... Какие у него были друзья! Ведь это именно к нему напоследок заглянул Альфонс Капоне перед тем как уехать из Нью-Йорка в Чикаго.
Тогда на Капоне охотилась ирландская банда, и он обрел у Бена надежное убежище, а на прощание Багси подарил ему свой плед, чтобы не мерзнуть на осеннем ветру... Их многое роднило. Оба стреляли не задумываясь. И у обоих путь к славе шел через изгнание из Нью-Йорка.
Голливуд
Багси был уже знаменит, знаменит настоящей газетной славой. Его фотографии частенько появлялись на первых полосах, когда речь шла о каком-нибудь жестоком убийстве. Но у полиции не было никаких улик. А с газетчиками Багси обращался по-свойски. Однажды в интервью, отвечая на прямой вопрос, сколько человек он убил собственноручно, Бенджамен Сигель посмотрел на репортера своими голубыми глазами и честно сказал:
— Допустим, двенадцать.
И, спустя секунду, добавил фразу, которая с тех пор стала крылатой:
— Но не беспокойтесь, мы всего лишь убиваем друг друга.
И пусть полиция не могла взять в толк, кто уложил той ночью двух известных в своем районе гангстеров, но преступные группировки не слишком доверяли всяким алиби, если речь шла о Багси Сигеле. Для них всё было очевидно. Они не прочь были поговорить с ним, и — поговорить с оружием в руках. Надо было уезжать из города. Лански предложил Багси отправиться эмиссаром нью-йоркской мафии на Западное побережье, в Калифорнию.
Как бы жестоко ни враждовали в те времена ньюйоркские гангстеры, усилиями таких людей, как Лански и Лаки Лучиано разрозненные бандитские группировки все-таки были формально объединены под единым руководством «Большого совета». С тех пор, как взошла звезда Аль Капоне, это руководство распространилось и на Чикаго. «Большой совет» и был тем, что мы понимаем сегодня под словом «мафия». В него входили не обязательно самые богатые, но самые уважаемые гангстеры.
Отправляясь в Калифорнию, Багси, в сущности, становился одним из них. Это было почетное изгнание, как ни крути. Но и очень ответственное дело...
Впрочем, слово «ответственность» к Багси, похоже, было неприменимо. Он стал уже достаточно богат для того, чтобы жить, как хочется. А ему хотелось! Может, именно поэтому местом своего добровольного изгнания в Калифорнии он выбрал Голливуд. Если кому-то неизвестно: Голливуд — это Остролистный лес, местечко, где снимал первый полнометражный фильм первый в мире великий кинорежиссер Дэвид Гриффит. Уже тогда не обошлось без стрельбы и погонь. К началу тридцатых годов это был шикарный кино-город, где снимались фильмы на самые актуальные для Америки темы. В основном про гангстеров. Багси Сигель пришелся здесь как нельзя кстати.
Он был идеальным воплощением гангстерского стиля. Прекрасно сидящий костюм, холодная улыбка, шляпа, элегантные манеры, зажженная сигара в руке... Кто его этому учил? Или он сам учил этому стилю всю Америку? Вот еще один загадочный вопрос.
Загадочный — потому что здесь, в Голливуде, Багси встретился со своим другом детства из Виллиамсбурга, Джорджем Рафтом. Джордж тоже сделал за эти годы карьеру, он стал кинозвездой. Лучшим актером, изображавшим гангстеров! Теперь уже трудно сказать, кто диктовал Америке гангстерский стиль с киноэкранов, настолько они были похожи — Багси и Джордж. Одно известно точно: все женщины буквально падали к их ногам. Не успел Багси обосноваться в Голливуде в скромной вилле, купленной за какие-то двести тысяч долларов, как уже стал незаменимым гостем любого «киношного» собрания, и на вечеринках все восходящие звезды спешили познакомиться с ним, и, как правило, не отказывались провести ночь на скромной вилле Багси...
Мейера Лански рядом не было, но Джордж Рафт оказался не менее рассудительным другом. Он предложил Багси заняться своеобразным рэкетом режиссеров. Коль скоро между большинством кинодив и Багси так или иначе выстраивались доверительные отношения, ничего не стоило посоветовать им потребовать тройного гонорара, а режиссеру сказать, что в его силах уговорить звезду чуть-чуть умерить аппетиты... Словом, Багси делал искусство! Это приносило ему немалые деньги, и более чем немалое удовольствие.
Но между тем в мире назревали перемены не менее стремительные, чем перемена декораций в голливудских фильмах. В Европе закипала война. И хотя Америка была далеко от этого горнила, вести, доходившие сюда, волновали кровь и сжимали сердца еврейских эмигрантов. Хотя бы и эмигрантов во втором поколении, таких как Багси Сигель.
Багси и всемирная история
Должен предупредить: дальше мы вторгаемся в область совсем невероятных легенд. Они во многом подтверждены фактами, и все-таки кажутся неправдоподобными. Но вот цитата:
- В апреле 1933 года, если верить некоторым рассекреченным данным, несколько раввинов как духовное начало совместно с Мейером Лански и Багси Сигелем, выступавшими в качестве интеллектуально-физической составляющей, организовали труднопредставимый тандем с целью физического устранения Адольфа Гитлера. Директор ФБР Эдгар Гувер начал расследование. Вечно ускользавшие от закона гангстеры готовили покушение на главу иностранного государства! Гувер получил реальный шанс доказать торжество и правоту закона.
Агенты ФБР сумели установить личность будущего исполнителя, им оказался некто Даниэль Штерн. Однако ни выяснить подробности о нем, ни найти его самого ФБР не удалось. Поступали сведения о встречах “еврейских заговорщиков”, их боевом настрое и уверенности в своих силах. Эдгар Гувер активизировал ход расследования, но никаких конкретных результатов в течение нескольких месяцев не получил. Расследование пришлось прекратить. Если заговор и имел место, то благодаря активности ФБР он не продвинулся дальше планов и идей. Покушение на главу иностранного государства не состоялось».
А спустя несколько лет, в 1938 году, во время своей поездки в Италию, согласно другой легенде, Багси чуть было не изменил ход мировой истории собственноручно.
В Италию, впрочем, Бенджамен Сигель отправился по чисто романтическим причинам — к своей давней подруге, итальянской актрисе, с которой он познакомился во время ее приезда в Голливуд — графине Ди Фаресо.
Графиня, конечно, была обременена мужем, но это в свое время не помешало ее роману с Багси. И вот он решился на ответный визит.
Что ж! Обстоятельства сложились так, что, пока на шикарной вилле в окрестностях Рима синьора Ди Фаресо наслаждалась жизнью в объятиях мистера Сигеля, синьор Ди Фаресо занимался упрочением своего будущего.
Буквально за стеной он принимал двух крупнейших фашистских деятелей: герра Геббельса и герра Геринга. Узнав об этом, Багси решил выяснить с ними отношения без долгих споров и разбирательств, проверенным гангстерским способом. Но влюбленное сердце всегда хочет поделиться радостью и между любящими нет секретов! Графиня сперва пыталась уверить Багси, что ему это не удастся, на что он ответил, что, мол, и не таких дырявили. Тогда синьора Ди Фаресо привела более веский довод, что в результате этого на синьора Ди Фаресо обрушится гнев Муссолини и Гитлера, а значит, пострадает и она. Багси не стал ради своей прихоти рисковать благополучием любимой...
Существуют и рассказы о том, как Багси Сигель готовил покушение на Муссолини. Так гласят легенды. Что было на самом деле, — кто знает?
Но легенд слишком много, чтобы сбросить их со счетов. Тем более, если речь идет о Багси Сигеле. Возможно, его пистолет умел думать быстрее, чем голова. Но это совсем не значит, будто голова думала медленно!
Светлые лошадки
Война все-таки разразилась, и гангстерская Америка тоже приняла в ней участие. Но об этом — как-нибудь в следующий раз.
Так или иначе, на континенте кипела своя жизнь, у гангстеров продолжались свои войны, которые, что поделать, были для них куда важнее и ближе. Войны за золото, войны за доллар.
Тогда еще никто не знал слова информация и, пожалуй, поднял бы на смех того, кто скажет, будто информация — это деньги. Не смеялся бы лишь Багси Сигель, потому что он одним из первых научился использовать информацию. Это было логическое продолжение его страсти к азартным играм.
С детства он любил покер, любил лошадиные бега. Сколько тысяч долларов они спустили вместе с Джорджем Рафтом на скачках под Голливудом! Но Багси знал систему тотализаторов как свои пять пальцев, и это позволило ему построить свою первую в мире информационную империю, которая вскоре стала приносить огромные доходы.
Дело в том, что в Америке работала целая сеть тотализаторов во многих городах, и главным объектом пари в них были результаты скачек. Ставки принимались до самого момента объявления результатов. А результаты объявлялись по радио. Всегда оставалось несколько минут, чтобы прямо с ипподрома обзвонить хозяев тотализаторов и передать им (разумеется, за соответствующую плату!) информацию о результатах заезда. Для этого у Багси была специальная контора с десятками телефонисток, которые должны были мгновенно соединяться с сотнями игровых заведений по всей Калифорнии. Хозяева заведений тоже в накладе не оставались: они могли втридорога продать информацию или сами сделать ставку на уже победившую лошадь.
Но и здесь не обошлось без гангстерской войны, из которой Багси вышел победителем, «убрав» директора конкурирующей фирмы.
Всё бы было хорошо, и его процветанию не было бы предела, если бы в середине сороковых годов не начались прямые радиотрансляции с ипподромов. Первая в мире информационная империя рухнула, просуществовав всего несколько лет. Однако игра оставалась главным магнитом для Багси, самым приятным и заманчивым источником доходов.
Да только большинство азартных игр в Америке было запрещено. Карты, рулетка, игровые автоматы — всё это было вне закона. По всей Америке. За исключением штата Невада.
Фламинго
И здесь мы подходим к еще одной легенде о Багси Сигеле. Она гласит, что в двух часах езды от Лос-Анджелеса, в штате Невада, в пустынном месте, где был только один маленький поселок с помпезным названием «Лас-Вегас» и парочка армейских гарнизонов, Багси Сигель бродил по каменистой долине, пиная булыжники ногой, и представлял себе великолепный, сверкающий всеми огнями город, на который падает золотой дождь...
На самом деле всё было совсем не так романтично. Ни о каком золотом дожде Багси тогда не мечтал. Только о любви.
Да! Еще в Голливуде он нашел свою последнюю любовь — актрису Вирджинию Хилл. Это было три года назад. Теперь шел 1945-й. Война окончена. Мир спасен. Казалось, в этом мире есть место любви, но деньги уходят как вода. И жизнь уходит как песок сквозь пальцы, ему уже за сорок, ей чуть больше двадцати. Он больше не хочет стрелять. Он хочет создать для нее мир, в котором бы они оба были счастливы. Мир для девушки, которую в кинопробах называли псевдонимом «Фламинго». О каком мире она мечтает? О каком мире мечтает он? Конечно, о таком, где жизнь строилась бы на игре! Игра будет давать им всё. Здесь, посреди невадской пустыни они создадут оазис, в котором смогут обрести счастье миллионы влюбленных. Оазис, где можно сыграть свадьбу за пять минут. Оазис, где нищий отличается от миллионера лишь удачливостью. Лас-Вегас!
Казино, которое Багси Сигель начал строить в невадской пустыне с разрешения местных властей, так и называлось — «Фламинго». В успех этого предприятия поначалу не верил никто. Но Багси, вложивший во «Фламинго» все свои деньги, как одержимый уговаривал и гангстеров из «Большого совета» и своих голливудских друзей вкладывать миллионы долларов в это строительство.
Строителем, правда, он был никудышным: рассказывают, что буквально каждый рабочий пытался его обмануть. Например, роскошные пальмы, которые сажали во дворе казино, ночью выкапывали и увозили за двести километров, чтобы наутро снова продать администрации «Фламинго».
Но Багси не сдавался, он продолжал, казалось бы, безнадежное дело. Через год самое шикарное в Америке казино с роскошными апартаментами, двумя бассейнами, огромным садом и множеством игровых залов было открыто. Все ждали, что будет дальше.
Внимательнее всего следил за действиями Багси «Большой совет». Именно из его казны были (порою без всякого согласования с остальными гангстерами) взяты средства для строительства в Лас-Вегасе.
Большинство членов совета считало, что Багси Сигель сошел с ума, и требовало его немедленного устранения. На защиту друга встал лишь Лански, убеждавший всех подождать дня открытия. Он уговаривал повременить и дождаться, когда казино начнет приносить доход, чтобы Багси сумел рассчитаться с долгами...
Открытие «Фламинго» завершилось полным провалом. Никто не желал ехать в такую даль, чтобы сыграть на рулетке. Участь Багси была решена.
Поздним вечером 20 июня 1947 года Багси Сигель сидел у окна на первом этаже в квартире Вирджинии, которая отправилась на несколько недель в турне по Европе, и курил сигару (в последние годы он почти отказался от курения, и курил только сигары, — не больше двух в день), когда в окно раздался тихий стук.
Он подошел поближе — и стекло разлетелось ему в глаза мелкими осколками. Первая пуля попала в плечо, вторая в голову. Куда попала третья, он уже не видел.
Спустя ровно двадцать минут в казино «Фламинго» вошли двое. Они назвали свои имена, и заявили, что отныне они — владельцы этого заведения.
Позже знаменитый гангстер был похоронен на кладбище Hollywood Forever, второй коридор направо, и на его могиле из белого камня лежит черная каменная книга с открытыми страницами, на одной из которых светится золотой магендовид..
А спустя год название «Лас-Вегас» прогремело по всей Америке, и шесть миллионов долларов, которые должен был «Большому совету» Багси Сигель, вернулись десятками и сотнями миллионов долларов.
Над Лас-Вегасом зарядил золотой дождь, который не прекращается и сейчас...
Одним эта история кажется пленительной и романтической, других приводит в бешенство. До сих пор мэр Лас-Вегаса в речах, посвященных годовщине основания города, которые он произносит у главного, самого старого городского казино, с яростью повторяет, что не нужно, не стоит связывать Лас-Вегас с именем этого чудовища, гангстера Багси Сигеля. И все ему кивают. И все аплодируют. Молчит только золотая табличка на стене казино «Фламинго» за спиной у мэра, на которой написано: «Основано Бенджаменом Сигельбаумом в 1945 году».
Так выглядит «Фламинго» сегодня | | Комментариев: 1 | |
|
| |
"Некоторые ценят книги по их объему, точно написаны они для упражнения рук, а не ума"
Грасиан-и-Моралес
| | |
|
| |
В последенее время потянуло меня на фэнтэзи. И спустя недолгое время я нашел очередную книгу данного жанра - "Боевой маг"(серия). Хочется сразу сказать, что книга мне нравится, всё очень интересно, сюжет не заставляет скучать. Многие жалуются на то, что предложения рубленые, часто встечаются шутки типа "по кумполу". Мне хочется сказать одно, что в первую очередь, данная серия предназначена для детей (подростков), а не для широкого круга читателей. Также мне кажется, что эта серия подойдет и для любителей почитать легкую, непринужденную и веселую литературу. Но как говорится, каждому свое, и у каждого свое мнение.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
ус Ирина Павловна
Актриса, клоунесса
Ирина Асмус родилась 28 апреля 1941 года.
Детство Ирины проходило в тяжелые военные и послевоенные годы, однако, не смотря на это, она хотела стать артисткой, но долго не могла решить какой - ее притягивало и драматическое искусство, и цирк, и эстрада. Семья ее часто переезжала из города в город, так что постоянно ходить в какой-либо кружок Ирина не могла и довольствовалась случайными занятиями.
Когда пришло время определяться, Асмус первоначально решила поступать в хореографическое училище Большого театра, и почти поступила. Приемная комиссия сообщила ей о том, что она действительно талантлива и ее берут, но, учитывая ее рост, она никогда не сможет стать примой, и грандиозного успеха ей не добиться. В результате Ирина решила изменить свое решение, и отправилась учиться в Государственное училище эстрадного и циркового искусства.
На экзаменах в Государственное училище эстрадного и циркового искусства Ирина исполнила зажигательный неаполитанский танец, спела популярную в те годы песню «Бесаме мучо», и была принята в училище.
В период учебы, в 1958 году, Ирина снялась в детской сказке «Новые похождения Кота в сапогах», где сыграла две роли – девочку Клаву и Черную пешку.
После окончания училища она стала работать в цирке как эквилибрист на першах под руководством Л.Костюка. Перши - это длинные палки. Эквилибрист, «верхний», как говорят в цирке, влезает по першу, который держит его партнер, под самый купол и там, на крохотном пятачке, демонстрирует различные трюки. Это работа смелых, сильных людей, с характером, а именно такой и была Ирина. Однако, однажды Ирина получила на репетиции серьезную травму, и с выступлениями на высоте врачи велели воздержаться… И тогда Асмус отправилась учиться сразу на второй курс в драматическую студию Ленинградского театра юного зрителя. Там из-за маленького роста и соответствующей внешности ей предлагали играть лишь однотипные роли детей. И актриса вскоре перешла в Театр имени Комиссаржевской.
Первая же работа в этом театре позволила ей проявить талант незаурядной драматической актрисы, певицы и танцовщицы. Потом последовали роли Джульетты, Золушки, принцессы Елизаветы в «Принце и нищем» и Раймонды в «Романтике для взрослых». Интересную актрису заметила критика, о ней писали ленинградские газеты. Но, по-прежнему, в дни школьных каникул, Ирину можно было видеть в цирке, где она, отпросившись из театра, играла то пионера Вольку ибн Алешу, то хвастливого Незнайку, то зловредную старуху Шапокляк.
Драматург Александр Володин, хорошо знавший Ирину Асмус по театру, очень удивился, вновь увидев ее на манеже. «Ириска! Ты что здесь делаешь?» - воскликнул он. Это трогательное прозвище понравилось окружающим и быстро прижилось, и на манеже появилась соло-клоунесса Ирина Асмус. Соло-клоун - клоун, который один выступает на манеже. Это было почетно, но очень сложно. Но Ирину слово «сложно» только манило и звало к преодолению новой высоты.
Многие цирковые драматурги старались решить проблему - какие слова вложить в уста женщины-клоуна, и что она должна делать на арене? Удалось это известному конферансье, выпускнику режиссерского факультета ГИТИСа Сергею Дитятеву, который написал и поставил Ирине программу. Вот как выглядели ее репризы…
Артистка, расшалившись, дует на прожекторы, и они гаснут. Цирк погружается в темноту, слышен вой вьюги. В неверном свете зажженной свечи зрители видят съежившуюся, замерзшую фигурку. Понимая, что может случиться непоправимое, Ириска дыханием согревает робкий огонек, от которого постепенно оживают огни цирка, и бережно уносит с манежа свечу - символ света...
Эта жизнеутверждающая сценка «Да будет свет!» прочно вошла в репертуар Ирины Асмус. В ней полностью раскрывался драматический талант артистки.
Еще одна любимая клоунада артистки - «Дрессировщица». Здесь объектом сатиры становились некоторые женщины, полжизни проводящие у телефона. Демонстрируя «дрессированного змея», горе-укротительница то и дело хваталась за телефонную трубку, забыв обо всем на свете. «Змей» негодует, зрители смеются: «Ох уж этот «вечерний звон!».
В 1975 году на 1-м телеканале появилась детская передача «АБВГДейка», созданная по идее американской передачи «Сезам-стрит». Благодаря сценариям Эдуарда Успенского, передача вскоре приобрела свою индивидуальность и неповторимость. А в 1978 году на роли ведущих этой передачи были приглашены клоуны Ириска и Клепа. Успех был ошеломляющим. Именно Ириска и Клепа оказались самыми характерными и яркими героями «АБВГДейки», а потому быстро стали любимцами всей советской детворы. Эта популярность выражалась в том, что за время существования передачи редакция детских программ получила около 2 миллионов писем.
В короткий срок Ирине удалось покорить сердца миллионов советских детей. Девочки признавались, что хотят, когда вырастут, стать такими же клоунессами, как Ириска. У нее был огромный авторитет среди детворы. Однажды в Ташкенте дети узнали, в какой гостинице остановилась Ирина Асмус, и утром под ее окнами начали скандировать: «Ириска! Ириска!». Актриса вышла на балкон и заявила: «Так! В школу идете? На обратном пути покажете дневники». И дети, послушно направились в школу, а на обратном пути выстроились с дневниками перед гостиницей в очередь.
Конец 1970-х – начало 1980-х годов - самый напряженный и самый плодотворный период в жизни Ирины Асмус. Телевидение, театр, цирк – актриса умудрялась совмещать все. При этом, разрываясь между гастролями и съемками, она еще снялась в передаче ленинградского телевидения «Дискотека», а также в документальных фильмах «Представление» и «На манеже – Ириска». Но в личной жизни актрисы все было далеко не так хорошо.
Первым мужем Ирины стал актер Александр Хочинский, известный по фильму Бумбараш». Однако их семейная жизнь не сложилась. К семейным неурядицам добавились проблемы на телевидении. Однажды в передаче в лесу Ириска, спускаясь с дерева, сказала: «Ой, я дерево поцарапала! Я его перебинтую». И завязала на стволе бант из бинта. После показа этой передачи в адрес телевидения пришло достаточно глупое письмо: «Похвально, что клоуны берегут деревья, но приятно ли будет ходить по лесу с забинтованными деревьями?». Из-за этой глупости все участники передачи были вызваны на ковер к руководству и для промывания мозгов. Создатели и исполнители «АБВГДейки» в 1986 году Ирину без всяких объяснений отстранили от ведения передачи, заменив ее, к огромному неудовольствию детей, на другую исполнительницу. В это непростое для Ирины время от нее ушел второй муж, работавший инспектором манежа в одном из цирков. А в довершение «черной полосы» - актрисе объявили, что ее не берут в формирующуюся труппу для заграничного турне.
В марте 1986 года Ирина Асмус выехала с цирковыми гастролями в Гомель. Там же, в районе Гомеля, в авиагородке в деревне Зябровка, проходил службу ее сын. Может быть, именно для того, чтобы увидеть сына, Ирина и приехала туда с гастролями.
За день до смерти у Ирины состоялся неприятный телефонный разговор с мужем. Муж в резких тонах настаивал, чтобы артистка отдала ему большую квартиру в Ленинграде. Ирина отказалась. Примечательно, что именно муж являлся постановщиком данного номера и - до своего ухода - ассистентом Ириски. А 15 марта 1986 года на глазах полутора тысяч зрителей в Гомельском цирке она сорвалась во время исполнения своего номера из-под купола цирка. Трагедия произошла на дневном представлении в субботу, когда в зале был аншлаг. У Ириски в программе был эффектный трюк «Старушка на абажуре»: под самым куполом она вращалась вокруг своей оси. Когда клоунесса закружилась вниз головой, продев ногу в петлю и отстегнув страховку, чтобы трос не мешал движениям, она сорвалась и упала с 12-метровой высоты. Ириску тут же унесли с манежа, и представление продолжилось, как будто ничего не случилось. Умерла клоунесса мгновенно. Когда на следующий день врачи из морга вновь привезли ее в цирк, констатировали: переломано почти все, что можно было сломать. По заключению медиков, смерть наступила от внутреннего кровоизлияния.
Позже была устроена гражданская панихида для артистов и работников цирка, гроб с телом Ириски поставили на манеже. Простых зрителей, которые пытались попасть на манеж, попрощаться с клоунессой не пустили. Гомельский цирк выделил машину, и на ней сын, приехавший из части, увез тело матери в Ленинград, где ее и похоронили.
«До цирка я работал в органах, делом гибели занимались мои знакомые из прокуратуры, - рассказывал бывший начальник отдела кадров Гомельского цирка Анатолий Богомаз. - Расследование велось очень серьезно, с чертежами и следственными экспериментами. Коллеги как-то сказали мне в разговоре по душам: артистка сама виновата в смерти. В машинке вращения оказалась расклепанной гайка. По технике безопасности перед каждым выступлением Ириска сама должна была проверять, все ли в порядке с оборудованием. В тот день она этого не сделала».
В суде Центрального района Гомеля судья решил, что инженер по технике безопасности и инспектор манежа виновны в том, что «не испытали механизм под нагрузкой и не сверили его конструкцию с техническим паспортом аппарата». А расхождения с описанием на бумаге действительно были. Оказывается, по техническому паспорту в аппарате «Абажур подвесной» не должно было быть никакой машинки для вращения. Оба подсудимых свою вину не признали. По их словам, внешне механизм не вызывал опасения, поэтому испытывать его и сверять с чертежами смысла не было.
Судья отметил, что этот же несчастный случай мог произойти в цирке Ленинграда, Минска, Днепропетровска и других городов, где клоунесса выступала до гастролей в Гомеле. В этих цирках Ирискин «абажур» тоже не проверяли и не испытывали. В приговоре суда сказано: «Смерти артистки способствовало халатное исполнение своих обязанностей должностными лицами ряда цирков, не выявивших своевременно грубое несоответствие аппарата техническому паспорту».
Злополучная машинка для вращения разрабатывалась в Москве. После гибели Ирины Асмус данный тип машинок для вращения был запрещен.
Ирина Асмус была похоронена в Санкт-Петербурге на Большеохтинском кладбище.
О ней была снята передача из серии «Как уходили кумиры».
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Фотоматериалы Семёна Цалкина (последние прижизненные фотографии сделаны 8 марта 1986 года в Гомельском цирке)
Материалы сайта Википедия
Материалы сайта «Люди»
Материалы сайта «Актеры советского и российского кино»
Статья Павла Мицкевича «Знаменитая Ириска погибла в гомельском цирке»
Статья Андрея Александровича «Смерть на арене»
28 апреля 1941 года – 15 марта 1986 года
Похожие статьи и материалы:
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Енгибаров Леонид Георгиевич
Народный артист Армянской ССР (1971)
Лауреат первой премии на Европейском конкурсе клоунов в Праге (1964)
«Родился я в Москве. Девять лет провел на ринге. Заповедь «ударили по правой щеке, подставь левую» считаю в корне ошибочной. Сменил множество профессий, и в двадцать два года мне оставалось только стать актером. Писать начал тогда же, поневоле. Никто из авторов не хотел со мной работать, пришлось самому стать сценаристом. Понравилось. Теперь с ужасом думаю: а вдруг явится настоящий сценарист... Люблю: море, осень... Винсента Ван-Гога. Боюсь: благополучия. Главное для меня в жизни - чувствовать ответственность за все совершающееся вокруг нас». Л.Енгибаров
Леонид Енгибаров родился 15 марта 1935 года в Москве.
Отец Леонида был по национальности армянином и работал поваром. Мама Енгибарова была родом из Тверской губернии и подрабатывала портнихой. В Москве семья Енгибаровых жила в деревянном одноэтажном доме в Марьиной Роще.
О своем военном детстве Енгибаров позже рассказывал: «Войну я провел в Москве, в Марьиной роще. Я пережил здесь все бомбежки, и первое, что я узнал в жизни, это были не детские игрушки, не хоккей. Это была война. Вой сирены, предупреждающий о налетах. Это наложило на меня особый отпечаток. И пока я живу, я не могу этого забыть. Для меня, например, покупка коньков после войны была событием космического масштаба. Первый костюм у меня появился, когда мне было далеко за 20 лет. Детство - оно всегда дорого, и, как сказал великолепный мой друг, великолепный актер Сергей Юрский, ни одного года обратно я не отдам».
После войны Енгибаров записался в секцию бокса, окончил в 1952 году среднюю школу, и поступил в институт рыбного хозяйства, но, проучившись в нем всего полгода, перевелся в институт физкультуры. В то время Леонид продолжал профессионально заниматься боксом и к середине 1950-х годов сумел достичь хороших результатов. На первенстве Москвы по боксу в сезоне 1952-1953 годов он одержал 9 побед и потерпел одно поражение, заняв в итоге 3-е место в своей весовой категории.
В 1955 году Леонид подал документы в Государственном училище циркового искусства на отделение клоунады, был туда принят, и его педагогом стал Юрий Павлович Белов. По мнению тех, кто видел Енгибарова в те годы, во время учебы в училище четко определилась творческая индивидуальность Енгибарова как коверного мастера пантомимы. По воспоминаниям коллег, Енгибаров тщательнее всего изучал цирковую акробатику, мог выполнить любой сложный цирковой трюк, по многу раз пересматривал номера Чарли Чаплина, Макса Линдера, Гарольда Ллойда, Пата и Паташона, Оливера и Харди, а так же Бастера Китона, чья манера смешить публику с серьезным лицом особенно импонировала Енгибарову.
В 1956 году в эпизоде фильма «Коммунист» Леонид сыграл одного из бандитов, убивавших главного героя картины в исполнении Евгения Урбанского. Окончив училище в 1959 году, Леонид пришел домой с дипломом об окончании училища, и показал его маме. Вот что он сам позже рассказывал в интервью на радио об этом случае: «Не знаю, насколько это покажется забавным радиослушателям, но когда я рассказываю друзьям, они улыбаются. Я люблю свой район, в котором я родился и вырос. Это Марьина роща. Сейчас уже много новых домов, а когда я оканчивал цирковое училище, Марьина роща сохраняла свой старый облик. И мы жили в деревянном доме недалеко от церкви. К счастью, эту церковь не снесли. Моя мама долго переживала, когда я поступал то в один институт, то в другой. И когда я наконец в 1959 году окончил цирковое училище и принес домой диплом, в котором было записано, что я артист, клоун и пантомимист, мама, как и все мамы, была рада и... заплакала. Помню, я убежал с друзьями на какой-то концерт, и мама осталась одна. Она хотела поделиться с кем-нибудь своей радостью и побежала к соседке. Родственников никого поблизости не было, а маме хотелось кому-нибудь сказать, что сын ее наконец-таки встал на ноги. Вот и пошла мама к своей подруге, соседке, у которой сын - мой ровесник, мы с ним учились в школе, он стал шофером. Прибежала мама к подруге и говорит: «Маша, смотри, смотри, Маша», - а глаза у мамы были полны слез: она показывала диплом, в котором было написано: «Клоун-мим». Маша посмотрела диплом и сказала: «Тонечка, ты не расстраивайся, не плачь, это ведь тоже профессия!».
Дебют Енгибарова состоялся 25 июля 1959 года на манеже новосибирского цирка, где его выступление ждал обидный провал. Многолетний партнер Енгибарова клоун Альберт Минасян рассказывал: «Дело было в том, что некоторые детали оказались «недотянутыми». Прежде Леонид не выступал на манеже, репетировал в камерных залах, на сцене. Он потерялся в огромном круглом амфитеатре, это было ударом почти смертельным! Нашлись те, кто предложил отправить начинающего клоуна в Москву с «волчьим билетом». Другие сказали: «Дайте парню шанс! Вы посмотрите, как он работает – в шесть утра на манеже, а уходит последним!..» Леонид не любил вспоминать новосибирский эпизод. Тогда он выдержал. Продолжил репетиции. Пригласил меня в свою репризу «Бокс», стали работать вместе. С труппой объехали многие цирки страны. Уже в 1960-м публика стала встречать его аплодисментами. А потом – грянул абсолютный триумф».
В 1959 году Енгибаров переехал в Ереван, и поступил в труппу армянского циркового коллектива. В отличие от большинства тогдашних клоунов, которые веселили зрителей с помощью стандартного набора трюков и хохм, Енгибаров пошел совершенно иным путем и, одним из первых стал создавать на арене цирка поэтическую клоунаду. Его репризы не ставили своей основной целью выжать из зрителя как можно больше смеха, а заставляли думать и размышлять. Юрий Никулин вспоминал: «Когда я увидел его в первый раз на манеже, мне он не понравился. Я не понимал, почему вокруг имени Енгибарова такой бум. А спустя три года, вновь увидев его на манеже Московского цирка, я был восхищен. Он потрясающе владел паузой, создавая образ чуть-чуть грустного человека, и каждая его реприза не просто веселила, забавляла зрителя, нет, она еще несла и философский смысл. Енгибаров, не произнося ни слова, говорил со зрителями о любви и ненависти, об уважении к человеку, о трогательном сердце клоуна, об одиночестве и суете. И все это он делал четко, мягко, необычно». Со своих первых шагов на арене Енгибаров вызывал у публики и коллег самые противоречивые отзывы. Многие коллеги советовали Енгибарову сменить амплуа «думающего клоуна», но Енгибаров не хотел отказываться от избранного пути и вскоре доказал свою правоту. В 1960 году Енгибаров отправился на гастроли, и побывал со своими необычными пантомимами в Харькове, Тбилиси, Воронеже и Минске. А в апреле 1961 года армянская труппа давала представление в Москве. В столице о «печальном клоуне» многие были наслышаны, и выступление Енгибарова в цирке на Цветном бульваре прошло успешно. С тех пор Енгибаровым «заболела» и Москва. Писатель, и в прошлом – цирковой артист Рудольф Славский рассказывал: «Многие завидовали такому успеху. Леонид был самодостаточным, порой жестким. Менторства, тем более глупого, не переносил. Некоторые считали это «звездностью», распространяли про Енгибарова байки. А он просто знал себе цену». В 1961 году Енгибарова ждали гастроли не только в Москве, но и в Одессе, и в Баку. Везде его ждал оглушительный успех. Вскоре Енгибаров отправился в первые заграничные гастроли в Польшу, где его снова ждал успех у зрителей.
Миниатюры Енгибарова очень нравились зрителям. Одной из таких миниатюр был номер под названием «Жажда». В ней героя Енгибарова сильно мучила жажда, и он замечал на высоком постаменте кувшин с водой. Он пытался до него добраться, однако это удавалось ему не сразу. Он много раз карабкался на постамент, падал, и вновь поднимался. Наконец, ему удавалось достать кувшин, он бережно брал его в руки, предвкушая момент утоления жажды. И в тот момент, когда он был готов выпить воду из кувшина, внезапно появлялась маленькая девочка. Она подходила к нему и, показывая на кувшин; просила отдать его ей. И клоун отдавал. А девочка садилась в сторонке и начинала поливать водой из кувшина свои песочные куличики. Кульминацией этой сценки была реакция клоуна на этот поступок девочки: он начинал улыбаться. «Клоун с осенью в душе» - так называли Енгибарова зрители. Директор «Росгосцирка» Мстислав Запашный рассказывал: «Все свои репризы и миниатюры он сочинял сам. Выступал в полной тишине – утверждал, что язык пантомимы понятней любого другого. Предложения озвучить номера категорически отвергал. А выговаривался – в притчах, новеллах, и каждая – откровение. Много писал о цирке, рассуждал о клоунаде, как ученый».
Другая знаменитая реприза Енгибарова называлась «Одиночество». Клоун выходил на манеж, и хотел прилечь, чтобы отдохнуть, но его выгоняли. Он находил другое место, но его снова выгоняли. Он остался один, смотрел в зал, и жестом просил зрителей: «Подойдите ко мне, помогите, мне плохо!». Но никто не шел. И тогда он покидал манеж медленной и странной походкой. Зрители аплодировали, но он уходил, не оборачиваясь. В 1960-х годах подобные цирковые выступления казались почти крамолой. Показывать репризы так, чтобы слезы у зрителей наворачивались было недопустимо. Но вскоре все изменилось, и в 1962 году во время гастролей в Ленинграде Енгибарову была вручена медаль за лучший номер года. Там же он познакомился в Марселем Марсо и Роланом Быковым, который стал его близким другом на всю жизнь.
С ростом популярности Енгибарова на него стали обращать внимание и представители других творческих профессий, в том числе и кинематографисты. В 1962 году Енгибарову предложили сыграть в кино самого себя. Режиссеры студии «Арменфильм» Г.Малян и Л.Исаакян сняли фильм о цирковом клоуне и назвали его «Путь на арену». Через год после выхода этой картины на экран к артисту пришла и широкая международная известность. На Международном конкурсе клоунов в Праге в 1964 году Енгибаров получил первую премию и был назван «лучшим клоуном мира». Это был ошеломительный успех для 29-летнего артиста, работы которого некоторое время назад мало кто воспринимал всерьез. Тогда же, в Праге, в чешских газетах были впервые опубликованы новеллы Енгибарова. Енгибаров в них много писал о любви, как правило - о несчастной, и отчасти благодаря этому о его личной жизни было много слухов.
– Поклонниц у Енгибарова хватало, – вспоминал Рудольф Славский. – Женщины влюблялись до безумия, иные ездили за ним по городам. Но сказать, что он был падок, не могу. Скорее, опасался поклонниц. А возлюбленных выбирал сам.
Молва приписывала Енгибарову то одну жену, то несколько. Даже в официальных биографиях писалось об этом. Директор Ереванского цирка Сос Петросян рассказывал: «Леонид не женился ни разу. У него была единственная неофициальная дочь от ленинградской актрисы Ады Шереметьевой, блиставшей на экране в начале и середине 60-х. Где сейчас Шереметьева и дочь, не знаю – искал, но поиски результата не дали». Но если верить другим источникам информации – в 1965 году у Енгибарова в Праге родилась дочь Барбара, а её мамой была чешская журналистка и художница Ярмила Галамкова.
Сам Енгибаров о личной жизни рассказывать не любил, и обычно отшучивался: «Теперь моя биография - репризы, пантомимы, которые я делаю, сценарии, которые пишу для кино. Семейное положение? Убежденный холостяк. К поклонницам отношусь настороженно. Любимый цвет - зеленый. Любимый художник - Ван Гог. Композитор? Григ и Чайковский. Вы просили рассказать забавный эпизод из жизни? Пожалуйста, могу несколько. Я вспоминаю эпизод, который связан с моей прической. Наверное, зрители обратили внимание, что и в жизни, и на манеже я с длинными волосами. Я просто так привык с детства. Длинные волосы - это старинная армянская прическа, и я соблюдаю эту традицию. Случай же произошел такой. В скором поезде Астрахань - Москва некоторые из пассажиров узнали меня и просили автографы. Потом подошла проводница, пожилая женщина, и стала интересоваться, кто я. Когда я назвал свою фамилию, она сказала: «Как же, как же, моя дочка знает вас и даже наклеила вашу фотографию». Я поинтересовался, где фотография. Она говорит, что фотография в купе. Дочка, ей было уже 19 лет, работает вместе с ней. Я сказал: «Очень приятно», - а проводница добавила: «Только вы там не один, там вас четверо - еще трое ваших приятелей». Я понял: речь идет о знаменитом английском квартете «Битлз». Я спросил: «Можно посмотреть фотографию?». Она сказала: «Можно, только вы там на себя не очень похожи». Я зашел с ней в купе и увидел фотографии Ринго Старра, ударника квартета «Битлз», Джона Леннона, за которого проводница принимала меня, и Пола Маккартни, а четвертым был... Николай Васильевич Гоголь».
Конец 1960-х годов можно считать самым удачным периодом в творческой карьере Енгибарова. Он с успехом гастролировал как в СССР, так и в Румынии, Польше и Чехословакии. Помимо работы в цирке, Енгибаров выступал с «Вечерами пантомимы» на эстраде и писал прозу, которую отмечал Василий Шукшин и называл Енгибарова прекрасным писателем. Рассказы Леонида Енгибарова публиковались в журналах «Волга», «Москва», «Урал» и других изданиях. Позже Енгибаров начал сниматься в кино у таких мастеров, как Сергей Параджанов в фильме «Тени забытых предков» в 1964 году, у Ролана Быкова в фильме «Айболит-66» и у Василия Шукшина в фильме «Печки-лавочки». О Шукшине Енгибаров рассказывал: «Я счастлив, что знаком с Василием Шукшиным. Мой современник, великолепный писатель, великолепный актер». Тогда же были сняты два фильма, рассказывающие о творчестве талантливого клоуна: «Знакомьтесь, Леонид Енгибаров» и «2 Леонид 2».
Популярность Енгибарова часто приводила к курьезным случаям. Енгибаров рассказывал: «Я считаю, что клоун - это не профессия. Это мировоззрение. Все, что связано со смешными эпизодами в жизни, я запоминаю, хотя эти смешные эпизоды часто бывают и грустными. Вот один из них, который произошел в прекрасном, моем любимом городе Одессе. После представления в цирке у меня должен был состояться концерт пантомимы в Доме творчества. Я прибыл на концерт в одиннадцать вечера. Зал был полон. В основном собрались друзья, люди, которые меня хорошо знали. Мне было приятно перед ними выступать. Перед самым началом ко мне за кулисами подошел человек в кремовых штанах и сказал: «Здравствуйте, дорогой! Здравствуйте, наша радость! Разрешите, я вас представлю зрителям». Я сказал, что представлять меня не нужно, но человек в кремовых штанах так настаивал, что я ему разрешил. Я стою на сцене перед закрытым занавесом, а на авансцену выходит человек в кремовых штанах и произносит следующий монолог: «Дорогие наши друзья! Сейчас перед вами выступит артист, которого любит вся Одесса. Дорогие наши художники! Сейчас перед вами выступит артист, которого знает вся Европа. Сейчас перед вами выступит артист, я не боюсь этого слова, которого знает весь мир. Мы его безумно любим, мы его уважаем. Артист, который не произносит ни одного слова, и все абсолютно понятно. Выступает заслуженный артист республики... Махмуд Эсамбаев!». Когда я вышел на сцену, зал грохнул. А недавно в ГУМе ко мне подошла девушка, очень симпатичная, лет восемнадцати. Посмотрела на меня и дрожащим от волнения голосом спросила: «Скажите, пожалуйста, вы - Муслим Енгибаров?». Я ей ответил: «Нет, что вы! Я Леонид Магомаев».
В 1971 году Енгибаров ушел из «Союзгосцирка», после того как его учителя, друга и партнера Юрия Белова не выпустили на зарубежные гастроли. О Белове Енгибаров рассказывал: «Я многим обязан Юрию Павловичу Белову. Этот человек сделал меня. Я ему во всем доверяю. О нем могу рассказывать часами». Вместе они поставил моноспектакль «Звездный дождь», показанный в Ереване и в Москве в театре Эстрады. После показа спектакля «Звездный дождь» Леонид Енгибаров рассказывал: «Этот день я считаю последним в моей прежней жизни и первым в жизни актера и сценариста. С этого дня все, чем я живу, что меня волнует, так или иначе отражается на моей работе. Да, я ушел из цирка. Но меня там не понимали. Оформить выезд за границу - проблема, а я никуда сбегать не собираюсь. Добиться денег на реквизит - неразрешимая задача. В чем только не обвиняют меня! В чем только не подозревают! Не женат - значит, развратник. Покупает охапки роз - значит, транжира».
Енгибаров решил создать свой театр, и вместе с Беловым приступил к репетициям спектакля «Причуды клоуна». Работа над постановкой длилась пять месяцев, но в Министерстве культуры встретили начинание Енгибарова негативно. Когда он захотел назвать свой коллектив «Театром Енгибарова», ему запретили это делать. «Какой еще может быть театр? - заявили ему. - Назовите просто – ансамбль». А когда в газете «Советская культура» один из корреспондентов попытался написать восторженную рецензию на спектакль «Звездный дождь», его тут же одернули: «Эта тема сейчас нежелательна».
В 1971 году в Ереване вышла первая книга новелл Енгибарова под названием «Первый раунд». И в том же году Енгибаров снялся в фильме Тенгиза Абуладзе «Ожерелье для моей любимой» в роли клоуна Сурико. Популярность Енгибарова у зрителей была огромной, и он по праву считался одним из лучших цирковых артистов Советского Союза. В начале 1972 года с ним произошел случай, как нельзя лучше характеризующий отношение к нему зрителей. Леонид Енгибаров приехал в Ереван и пошел в цирк. В тот момент там шло представление, и, чтобы не мешать, Енгибаров тихо прошел в директорскую ложу и сел в углу. Однако кто-то из актеров узнал о его присутствии, и вскоре весь коллектив был оповещен о приходе Енгибарова. Поэтому каждый из выходящих на арену артистов считал своим долгом сделать приветствующий жест в сторону директорской ложи. Это не укрылось и от зрителей, они стали шептаться между собой и все чаще оглядываться в сторону ложи. В конце концов, инспектору манежа не оставалось ничего иного, как прервать представление и объявить: «Дорогие друзья! Сегодня на нашем представлении присутствует клоун Леонид Енгибаров!». Не успело стихнуть эхо этих слов под сводами цирка, как весь зал в едином порыве поднялся со своих мест и разразился оглушительными аплодисментами. Артист был крайне смущен таким вниманием к своей персоне, но ничего не мог с этим поделать. Ему пришлось встать и выйти на свет. Зрители продолжали горячо аплодировать, он пытался движением рук их унять, но у него это не получилось. И тогда он, в благодарность за такую любовь, на ходу придумал пантомиму: раскрыв руками свою грудную клетку, достал оттуда сердце, разрезал его на тысячи маленьких кусочков и бросил зрителям. Это было великолепное зрелище, достойное таланта прекрасного артиста.
С октября 1971 года по июнь 1972 года Енгибаров много гастролировал со своим театром по СССР. За 240 дней было им было сыграно 210 спектаклей. Всего с 1959-го по 1972-й годы Енгибаров создал не менее 100 реприз и миниатюр, снялся в шести фильмах, написал около 100 новелл, отработал более шести тысяч представлений. Он организовал собственный театр клоунады, успел поставить два цирковых спектакля, на 90 процентов состоявших из клоунских пантомим. С последним из них он объехал 30 городов – от Дудинки до Ялты, от Ужгорода до Красноярска, где заболел ангиной, но продолжал работать.
В июле 1972 года Енгибаров, формально находясь в отпуске, приехал в Москву, чтобы приступить к работе над новым спектаклем. Тот месяц был отмечен небывалой жарой и засухой. В Подмосковье горели торфяные болота, и в отдельные дни воздух был таким, что в нескольких метрах от себя невозможно было увидеть человека. 24 июля Енгибаров вернулся к себе домой после концерта в Зеленом театре. После выступления Леонид плохо себя чувствовал из-за ангины, которую переносил на ногах. Его мама Антонина Андриановна приготовила сыну ужин, и чтобы не мешать, ушла к подруге. Когда утром следующего дня она вернулась, Енгибаров по-прежнему лежал на кровати. Беспокоить его расспросами мама не стала. Ближе к вечеру Енгибарову внезапно стало плохо, и он попросил маму вызвать «Скорую». Прибывшие врачи спросили Антонину Андриановну о том, какими болезнями болел ее сын, и как чувствовал себя накануне. Енгибаров в момент приезда «Скорой» почувствовал себя лучше, и начал говорить медсестре комплименты. Врачи уехали, а два часа спустя Енгибарову вновь стало плохо. Мама снова вызвала «Скорую помощь», тем временем Енгибаров попросил дать ему бокал холодного шампанского. Однако шампанское сузило сосуды, и Енгибарову стало хуже. Приехавшие врачи оказали Енгибарову помощь, но было поздно – сердце артиста остановилось. В свидетельстве о смерти врачи записали: «хроническая ишемическая болезнь сердца». Матери артиста объяснили, что причиной смерти стал тромб, который образовался оттого, что сын вернулся с гастролей больным и продолжал репетировать с ангиной. Енгибарову в момент его смерти было всего 37 лет.
Елена Камбурова рассказывала: «Он был на два курса старше меня. Все студенты говорили: «О, Леонид Енгибаров, это надо видеть». Я видела его бесподобные пантомимические спектакли. А познакомил нас за кулисами цирка Ролан Быков. И совершенно неожиданно для меня Леня там же, за кулисами, предложил: «Давай попробуем сделать вместе программу...» Дал мне свой адрес, пригласил в гости. Я пришла, познакомилась с его мамой - они жили в деревянном домике недалеко от телевидения, от Останкино, и Леня говаривал: «Я - сторожевой пес Останкино». Мы начали обсуждать нашу совместную программу за двадцать дней до его ухода: у него оторвался тромб, и всё... Леня был удивительный человек. Садился в машину и спрашивал таксиста: «Вы знаете меня?.. Нет?! Я - народный артист Леонид Енгибаров, я - лучший клоун мира», - что в его устах звучало обескураживающе трогательно, по-детски. В нем сохранялось столько детского, непосредственного, чистого. Он чувствовал, что больше тридцати семи лет не проживет, и все свои последние двадцать дней говорил об этом. И еще говорил: «Я - гений. Понимаешь, я совершенен в своей работе. То, что делаю, я делаю «от» и «до». Все чувствовали себя в то лето, в июле семьдесят второго, отвратительно: стояла страшная жара, сушь, в Подмосковье горели леса и торфяники, в городе нечем было дышать. А Леня, хоть и был в отпуске, репетировал в Театре эстрады новые сольные концерты, готовил новые номера. Один из них показал мне: тело параллельно полу держится на одной руке, вторая рука козырьком у лба - тогда этого никто не делал. Я - абсолютно непьющий человек, и не очень понимала, когда Леня говорил: «Я немножко выпил вчера, но вроде обошлось...» Мы вместе пошли на день рождения к Евстигнееву, там Леня очень серьезно выпил, потерял ключи от дома, но ключ от моей квартиры открыл его дверь. Мы оставили Леню одного. Я еще подумала: «Чего это он так?» А через день его не стало...».
Рассказывал Олег Стриженов: «Однажды, когда я вернулся в Москву из очередной экспедиции в семьдесят втором году, раздался звонок Юры Белова, работавшего режиссером у Енгибарова в коллективе:
– Олег Александрович, приготовьтесь…
– Что случилось?
– Леня умер.
Вскакиваю в машину, мчусь на квартиру к Енгибарову в Марьину Рощу, где он жил в деревянной бревенчатой двухэтажке с мамой. Застаю Леню еще теплого, лежащего на диване. Над его головой висит мой портрет в роли Треплева из «Чайки». Он умер, а казалось, что спит. Остановилось сердце. Леня писал, что любил больше других великолепную четверку – меня, Васю Шукшина, Юру Белова и Ролика Быкова…».
Леонид Енгибаров был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.
О Леониде Енгибарова была подготовлена телевизионная передача из цикла «Как уходили кумиры».
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Материалы сайта www.armenianhouse.org
Материалы сайта «Википедия»
Материалы статьи «Пьерлекино», автор Р.Болотская
Текст Ф.Раззакова «Как уходили кумиры. Последние дни и часы народных любимцев»
Текст Владимира Шахиджаняна «Мне интересны все люди».
ИНТЕРВЬЮ С ЛЕОНИДОМ ЕНГИБАРОВЫМ
В 1973 году я опубликовал в журнале "Смена" большое интервью, взятое у Леонида Енгибарова. Материал назывался "Как важно быть серьезным". Я решил перепечатать эту беседу, оставив все как было, но дать к ней своеобразное послесловие.
Эта беседа состоялась за месяц до его смерти. Я решил не менять в ней ни одного слова. Хотя, конечно, теперь по-другому смотришь на свои же вопросы, иначе понимаешь смысл ответов, жалеешь о том, что не спросил еще о многом.
* * *
Лауреат международных конкурсов, народный артист Армянской ССР, клоун, пантомимист, способный рассмешить миллионы телезрителей, артист, который ежевечерне, а в воскресные и праздничные дни трижды в день заставлял смеяться зрителей, пришедших на представление в цирк, Московский, Ленинградский, Ереванский, Минский, Пражский, Варшавский (их можно перечислять бесконечно долго). Каков он, этот человек?
Я знаю - теперь уже знал - его 13 лет, смотрел первое выступление Енгибарова на арене учебного цирка, в зале, вмещающем не более двухсот зрителей. И был свидетелем его триумфа на московском стадионе в Лужниках, когда ему аплодировали десятки тысяч человек одновременно.
Мне довелось видеть Леонида Енгибарова упоенным успехом, раздающим автографы почитателям и буквально через полчаса после этого расстроенным и злым, когда ни один человек не мог заставить его сказать хоть слово. Но интереснее всего было наблюдать Леонида за несколько секунд до выхода на арену. Тогда он преображался на глазах до неузнаваемости. А вечером устало шел пешком, всегда пешком, в дом, где его ждала мать.
Мне кажется, что я знаю его хорошо. Но написать о нем так, чтобы его узнали и вы, трудно. Трудно, ибо нужно было иметь счастье видеть Леонида Енгибарова в жизни, успевающего делать двадцать дел: писать новеллы, договариваться о встрече со зрителями, готовить новые пантомимы, заниматься разработкой реквизита и костюмов для очередного спектакля, хлопотать за молодого артиста, доставать только что вышедшие книги, спешить на просмотр в цирковое училище, сниматься в фильме, записываться на телевидении или на радио, и так далее, и так далее...
И я решил: пусть Леонид Енгибаров сам расскажет о Леониде Енгибарове. А я поставлю себя в положение человека, не знающего этого артиста, что позволяет задавать ему и такие вопросы, ответы на которые мне хорошо известны.
О клоунах сказано немало. Грустный клоун предстает перед нами в рассказах Куприна, нервный клоун - в романе Генриха Белля, странный клоун - в кинопроизведениях Феллини. А каков Леонид Енгибаров?
- Как возникло у вас желание смешить людей? Почему не избрали для себя более распространенной профессии?
- Если бы я вас не знал, то обиделся бы, услышав такой вопрос. В нем какое-то пренебрежение к моей профессии, подтекст: мол, ничего путного из тебя не вышло, так в клоуны подался. Но постараюсь ответить серьезно, тем более что мне нередко задают именно такие вопросы.
Рассказ о себе всегда надо начинать с родителей. Это только в анкетах о родителях сообщают в последнюю очередь. А ведь в реальной жизни мы им обязаны всем.
Мои отец и мать никакого отношения к искусству не имели. Отец был знаменитым поваром. В последние годы он работал в ресторанах "Армения" и "Метрополь". А мама у меня портниха, сейчас на пенсии. Тем не менее мой старший брат Михаил хорошо рисует, средний, Рачия, - известный театральный режиссер, писатель, председатель Армянского театрального общества. А младший, то есть я, до сих пор не может определить, кто он.
- То есть как "не может определить"?
- Очень просто. В юности нравился спорт. Я увлекся боксом, стал мастером спорта. Потом заразился цирком... Мне кажется, что человек всегда мечтает добиться именно того, чего у него нет. Недаром говорят, что каждый комик мечтает сыграть Гамлета. Когда я был маленьким, я отличался от всех в семье полным отсутствием чувства юмора, что, наверное, сказалось при выборе учебного заведения после окончания школы - Училища циркового и эстрадного искусства. Это, как считали мои сверстники, было не смешно.
Но после долгих размышлений я решил, что это именно для меня. Что привлекало? Может быть, надежда развить чувство юмора. А если серьезнее - почти безграничные возможности цирка. Я стал клоуном. Но вот тогда-то мне захотелось сниматься в кино. Я снялся в шести картинах. Потом пришла другая страсть - начал писать. Более пятидесяти рассказов опубликовал. Не так давно в Армении вышла моя книжка. Я только что получил сигнальный экземпляр нового сборника рассказов "Первый раунд", уже на русском языке.
Пишу я на русском, ибо родился и вырос в Москве, в Марьиной роще. Отец у меня армянин, а мама русская. И дома на армянском языке отец говорил только с гостями из Еревана и с родственниками. В свое время я серьезно занялся армянским и научился на этом языке объясняться в любви, ругаться и с трудом читать рецензии на мои выступления в армянских газетах.
Казалось бы, все желания исполнились, но нет, теперь я мечтаю о театре. О театре, где я смог бы сыграть Хлестакова. Мне говорят, что я стар для Хлестакова. Тогда выдвигаю другое предложение: дайте роль Сирано в пьесе Ростана. Мне кажется, я сыграю эту роль. Никто не отве-чает мне отказом, однако и не говорит "да". Но я уверен, что и это будет. Я счастливый человек - исполняются все мои желания, рано или поздно, но исполняются.
Сейчас я занят, как мне думается, самым главным делом своей жизни. Вместе с режиссером и моим другом Юрием Беловым по моему сценарию мы создали спектакль "Причуды клоуна". Спектакль этот - начало нового коллектива. Уже готовы сценарии следующих представлений - "О смешном и грустном", "Поэт".
- Значит, вы насовсем ушли из цирка? Чем это вызвано?
- Дело в том, что клоун призван заполнять паузы. В цирке выступают акробаты, жонглеры, иллюзионисты, гимнасты, турнисты, а клоун, что ни говорите, только заполняет пустоты между номерами, его задача - сделать незаметными для зрителей смену ковра на манеже, вынос и перестановку аппаратуры, элементов бутафории, а также дать разрядку зрителям после выступления тех или иных артистов.
Мне не раз говорили, одни - констатируя, другие - злясь, третьи - возмущаясь, что, когда я работаю на арене, это становится чуть ли не главным в программе. Говорили, что так нельзя, не принято, не годится... С одной стороны, меня это радовало. Выходит, я не просто заполнитель пауз, а артист со своей ролью, развивающейся от репризы к репризе, со своим характером, образом.
Однако я не мог не соглашаться и с критикой. И выход из этого положения я вижу именно в создании своего театра с моноспектаклями, где останутся мои репризы, клоунады, где появится масса новых трюков, но где все будет объединено одной идеей. Но цирк я по-прежнему люблю. И когда меня приглашают на манеж, я с радостью принимаю это предложение.
- Некоторые объясняют ваше стремление создать свой театр тем, что вы ищете славы.
- Ищу? Нет. Это неверно. Но, чтобы мне не пришлось вдаваться в долгий спор с "некоторыми", не согласитесь ли вы слегка изменить вопрос? Ну, скажем, спросите меня, как я отношусь к славе.
- Так как вы относитесь к славе?
- Для начала я укроюсь за спину Цицерона, который сказал: "Так как слава только отражение добродетели, неразлучный путник великих дел, то честные люди не должны презрительно к ней относиться". Кстати, он же сказал: "Даже те философы, которые писали трактаты против славы, не забывали ставить свое имя в заголовке своей книги".
Быть первым в чем-то - это великолепно. И потому, я думаю, каждый человек должен стремиться к этому. Слава – не только свидетельство заслуг. Одновременно она означает, что заслуги эти признаются многими. Слава нужна спортсмену, слава нужна слесарю, врачу и, конечно, артисту. Она все время напоминает, что завтра нужно работать лучше, чем вчера. В некотором роде именно она мера успеха, а следовательно, и труда. Другое дело, что слава, как и успех, может быть заслуженной и незаслуженной, скандальной, легкой, временной, курьезной... Какая у меня - судить не мне.
- Вы процитировали Цицерона. Любите древних авторов?
- Меня вообще интересует мир древних. Ведь и цирк - искусство, корнями уходящее в давние века. В моей библиотеке вы найдете и Боннара, и Софокла, и Еврипида, и Аристофана, и всех римлян, издававшихся у нас. Читая древних, многое можешь понять в современности. Но должен признаться, цитата из Цицерона - всего лишь цитата, я не могу, конечно, цитировать целые произведения, чего нет, того нет.
- Мы чуть-чуть отвлеклись от вопроса о славе...
- Нам помешал Цицерон.
- Хотелось бы, чтобы вы сказали несколько слов о своем отношении к поклонницам и поклонникам.
- Отношение самое разное. Мне неприятен тип околоартистических и окололитературных мальчиков и девочек, которые мечтают узнать лишь нечто пикантное об известном человеке, а если это не удается, сочиняют пикантности сами. Другое отношение к тем, кто пишет тебе умные письма, помогает советом в работе. Спасибо таким людям за то, что они есть.
- Считается, что клоун - человек общительный, веселый. Вас, наверное, часто приглашают в компании?
- Вы правы. Случается, я прихожу к знакомым и вижу, что все от меня ждут, когда я начну веселить публику. Ждут чего-то необычного. То ли я должен жонглировать пирожными с помощью ног и при этом рассказывать забавные истории, то ли есть, стоя руками на столе. Становится неловко, и тогда я стараюсь занять место где-нибудь в углу и молча наблюдать за всей компанией. А потом слышу разочарованные голоса: мы-то думали, что он... А он, смотрите, какой скучный человек... Общительный на арене, на сцене, я довольно замкнут дома, в кругу друзей. Да и друзей у меня не так уж много.
Самый верный друг - мама. Она готова к любым неожиданностям в моей жизни и всегда может отнестись к ним снисходительно.
Затем "великолепная четверка" - Ролан Быков, Юрий Белов, Олег Стриженов, Василий Шукшин. К ним я иду, когда мне грустно, когда трудно, когда весело и хорошо. Если ты знаешь, что не один, что у тебя есть друзья, - интереснее, легче жить. Ведь дружба - это не просто общение человека с человеком, это нечто большее, это полное понимание. И потому круг друзей не может быть обширен, как, скажем, круг знакомых, которых у меня очень много.
- Мы хорошо себе представляем рабочий день учителя, врача, слесаря, шофера, ученого. А каков рабочий день клоуна?
- Утро, как и у многих людей, у меня начинается с зарядки. Лично у меня - с изнуряющей. Артист вынужден быть всегда в форме. Поэтому приходится тренироваться, как спортсмену. После этого - репетиция: по 10-15 раз повторяю то, что умею делать, по 50 - то, чего не умею, но собираюсь показать зрителям. Среди этих номеров - эквилибр, когда я стою на пяти поставленных друг на друга металлических трубках - катушках большого диаметра; жонглирование зонтиками, некоторые акробатические номера...
После этих домашних репетиций читаю или пишу. Ежедневное чтение - газеты, журналы, книги - стало привычкой, необходимостью. Образованность клоуна - это тоже профессиональное требование. Кажется, Михаил Ильич Ромм говорил, что можно сыграть любого человека, но нельзя сыграть умного, если у тебя пустые глаза. У комика глаза не должны быть пустыми. А поэтому он обязан знать как можно больше, обязан разбираться в политике, искусстве, литературе, кино, театре, музыке. Все это в той или иной степени используется в работе.
После чтения я, как правило, обедаю. У артистов цирка особый режим. Позднее окончание работы требует эмоционального остывания, если так можно сказать. Даже утром совершенно не хочется есть, а перед работой обедать нельзя - будет тяжело выполнять акробатические номера, жонглировать, поэтому артист цирка и питается за несколько часов до выхода на манеж...
За час до начала спектакля в цирке или на эстраде я прихожу на работу. Таким образом, вот вам мой рабочий день: зарядка, репетиция, чтение, обед, короткий отдых, время на дорогу, работа в цирке. И так каждый день. Бывает, что в эти же часы нужно втиснуть еще съемки в кино или на телевидении, запись на радио и встречи со зрителями, участие в тех или иных концертах до начала работы в цирке или после вечернего представления, если мое выступление ставится в концертной программе где-то в конце. Так и живем. Довольно напряженно.
- Когда видишь вас на арене или на сцене, понимаешь: легкость, с которой вы работаете, - видимость. Одна только стойка "крокодил", когда вы стоите на левой руке, а тело вытянуто параллельно манежу, требует огромного усилия. Поэтому, наверное, закономерен следующий вопрос - о здоровье клоуна.
- К счастью, я здоров. На пенсию не собираюсь, хотя мне и осталось 5 лет до получения пенсионного удостоверения. В цирке пенсия назначается после того, как клоун проработал 20 лет, независимо от возраста. Как видите, наш труд приравнивается к самому тяжелому физическому. Поэтому и здоровье у клоуна должно быть геркулесово.
В цирке вас подстерегает масса сюрпризов. На голову норовят свалиться трапеции, блоки, гайки и другие предметы от тяжеловесных воздушных аппаратов. Одно неточное движение во время репетиции - и растяжение, ушиб, травма вам обеспечены. Вы дышите пылью, поднятой метлами униформистов. В такие минуты арену можно, наверное, сравнить с шахтерским забоем 1913 года. За кулисами время от времени вас кусают собаки и медведи, готовящиеся к выходу, а посему чувствительные и нервные. В цирковом буфете вас порой так кормят, что лучше заранее наметить часы для посещения терапевта, ибо все лучшее из продуктов отдается хищникам - львам, тиграм и пантерам... Я, конечно, утрирую, такова уж моя профессия. Но, говоря о требованиях к здоровью циркового артиста, не преувеличиваю нисколько.
- Вы человек увлекающийся. Вероятно, у вас есть и хобби?
- Признаюсь, я не люблю слова "хобби". С ним связано нечто модное. А мне неприятны увлечения, продиктованные модой. Вдруг стало модным вырезать из дерева, и этим занимаются все. Одно время было модно собирать свечи. Поэтому хобби в общепринятом смысле у меня нет, я ничего не собираю. Я увлекаюсь литературой. Много читаю, пишу сам. Люблю музыку, изобразительное искусство... Но сколько на земле не увиденного мною - я говорю о живописи, графике, о прикладном искусстве; сколько не услышанного - симфоний, концертов, просто прекрасных песен! Сколько?! Знаете, я подумал, что жизнь всегда коротка, сколько бы люди ни жили. Коротка, потому что человек не успевает сделать все, что им задумано...
Еще об увлечениях. Я люблю ходить пешком, но вряд ли это то, что вас интересует. Люблю спорт. Внимательнейшим образом слежу за всеми спортивными соревнованиями, особенно по боксу, я ведь сам когда-то занимался боксом всерьез.
- Сейчас я задам вопрос, на который не все отвечают охотно, но все-таки хотелось бы получить на него более или менее точный ответ, ибо каждый молодой человек рано или поздно начинает размышлять над тем, в чем смысл жизни. Что в ней главное?
- Вопрос "В чем смысл жизни?", наверное, близок к вопросу "В чем счастье человека?". А счастье, по-моему, в ощущении своей необходимости, полезности, в радости, которую получаешь от жизни... Если ты стремишься привнести в свой труд что-то новое, то всегда неизбежна борьба - с самим собой, с устаревшими представлениями, со всевозможными житейскими преградами. И когда ты выходишь победителем, ты счастлив. Не правда ли?! Думаю, это характерно не только для моей профессии...
Как и для большинства людей, для меня главное в жизни - работа. Хочется сказать свое слово в искусстве. Я ищу возможности соединения на первый взгляд несоединимого: цирка с театром, кинематографом, ли-тературой. Здесь бездна неоткрытого, и цель - проникнуть в нее как можно глубже.
- Есть ли человек, которому вы завидуете?
- Да. Это Василий Шукшин, прекрасный литератор, не менее прекрасный актер и режиссер. И удивительнейший человек! Он обладает богатством души, знаний, интеллекта. Книги его будут читать. Фильмы, поставленные им, будут идти...
- Для определения того, что достигнуто актером, статистика – не лучший метод. Но мне кажется, что в цифрах ваша жизнь будет выглядеть любопытной. Давайте попробуем "сосчитать" ее.
- Давайте. Живу на свете 37 лет. Работаю, как уже сказано, 15 лет. За эти годы участвовал более чем в 6 тысячах представлений. К этому можно добавить выступления по телевидению, съемки в шести кинокартинах. Написал более 100 рассказов и новелл. Десять человек считают меня своим учителем, а я их - учениками. Приятная цифра, если учесть, что цирковое училище в год выпускает максимум двух коверных. Получил более пяти тысяч писем от зрителей. Прочел, трудно точно сказать, но думаю, что не меньше трех тысяч книг. Выступил более 500 раз с рассказами о цирке, об искусстве пантомимы... И если уж вы хотите цифры, то давайте запишем еще такую: мною выпито... около 24 тысяч бутылок лимонада или минеральной воды. По 4 за представление. Каждое представление - это большой расход сил, и всегда хочется пить.
- Известно, что вы автор всех своих реприз и миниатюр. Сколько их в вашем репертуаре?
- Больше ста.
- Какое из шести тысяч выступлений запомнилось вам больше всего?
- То, которое было вечером 22 апреля 1961 года. Этот день навсегда останется у меня в памяти. Помню, днем было скверное настроение. Накануне от волнения плохо спал. По своей давней привычке на работу побрел пешком. Шел мокрый снег. На фасаде теперь уже старого Московского цирка на Цветном бульваре увидел огромную в подтеках дождя афишу, возвещающую о моих гастролях. Краски разошлись, и было впечатление - клоун плачет.
В гардеробной одевался механически. Посмотрел на себя в зеркало и тут только отчетливо осознал: это же мой дебют в Московском цирке. А что будет, если провалюсь?
Нет, это невозможно. Я репетировал даже ночами, я рвался в Москву, я боролся за право работать в Москве, говорил всем, что смогу. Я убеждал маму, что стану хорошим клоуном и что это хорошая профессия. Нет, я не провалюсь! Ни за что!
До сих пор отчетливо помню ревущий зал, когда закончилась клоунада "Бокс". И что-то совсем невероятное - вызовы после моего ухода за форганг, вызовы, будто это не цирк, а театр...
Я совсем не пользуюсь наклейками и париками. Мой сценический костюм почти тот же, что и в жизни. Я не пищу, не кричу на арене. Я молчу, и этот язык оказался понятен зрителю.
- И последний вопрос: легко ли быть комиком?
- Насколько это трудно, знают только сами комики. Клоун - это человек, который в обычном находит необычное. Отсюда комический эффект. Но я выхожу на манеж не для того лишь, чтобы смешить "уважаемую публику". Я выхожу на манеж, на эстраду для того, чтобы говорить с "уважаемой публикой". О добре и зле, благородстве и подлости, о любви и нежности. Возьмите мои репризы, пантомимы, клоунады. Их основная тема - человек. Вспомните "Бокс", где мой герой, слабый, хилый, побеждает силача, оскорбившего его чувства к девушке. Вспомните "Тарелки", "Акробата" - это не просто антре. Нет, здесь разговор со зрителем, хотя на манеже я не произношу ни слова... Одна газета назвала меня клоуном с осенью в сердце. Это приятно. Потому что осень - это раздумье. А ведь без раздумья, замечу вам, без самого серьезного отношения к жизни нет и не может быть настоящего клоуна. Об этом я помню каждый день, каждый вечер.
Вечер... Самое любимое время суток. Вечером я по своей старой привычке пойду пешком на работу. Вечером меня ждет шумный концертный зал, со сцены которого я рассказываю людям о жизни и о них самих. Вечером меня ждет переполненная чаша цирка, на золотистом донышке которой так тяжело и так радостно работать...
Автор: Владимир Шахиджанян
ФИЛЬМОГРАФИЯ:
1. 1963 — Путь на арену
2. 1964 — Тени забытых предков
3. 1966 — Айболит-66
4. 1969 — Берег юности
5. 1970 — 2-Леонид-2
6. 1971 — Ожерелье для моей любимой
7. 1972 — Печки-лавочки
15 марта 1935 года – 25 июля 1972 года | | Комментариев: 0 | |
|
| |
Капа Роберт (Robert Capa)
Лучший военный фотограф по версии журнала World Picture post (1938)
«Я надеюсь остаться безработным военным фотографом до конца своей жизни». Роберт Капа.
Роберту Капе принадлежит выражение о том, что если ваши фотографии не так хороши – подойдите ближе. Он пользовался своим выражением на протяжении всей фотографической деятельности, был невероятно храбрым фотографом, и эта храбрость дала ему возможность создать наиболее эмоциональные фотографии войны. Эрнест Хемингуэй считал Роберта Капу одним из самых талантливых людей, с которым его сводила судьба. Во многом близким ему по мироощущению и отношению к жизни. И главное – к своей профессии, которую они оба ставили превыше всего на свете. Капа всегда мечтал стать писателем, а после знакомства с Хемингуэем в Мадриде в 1936 году попросил, чтобы Хемингуэй провел для него «курс молодого бойца». «Это же очень просто, - улыбнулся Хемингуэй, который сам не раз советовал заняться Капе не только фотографией, но и литературой. – Берешь карандаш, пачку бумаги и – пишешь…»
Роберт Капа родился под именем Эндре Фридман 22 октября 1913 года в семье Дежо и Джулии Фридман, владельцев модного ателье в Австро-Венгерской империи – в 1913 году Будапешт был одним из главных городов именно этого государства. Семья была еврейской, но давно ассимилированной, и Эндре часто говорил, что «мало иметь талант, надо еще родиться венгром!»
Эндре родился шестипалым, и его родители, а также их родственники и друзья сочли это предзнаменованием удивительной судьбы и явной неординарности. Лишний палец у мальчика был удален вскоре после рождения, но судьба у Эндре оказалась действительно необыкновенной. Эндре рос непоседливым, капризным ребенком, привыкшим находиться в центре внимания окружающих. Дежо, отец мальчика, был беспечным и щеголеватым человеком, мать Джулия, наоборот, властной и трудолюбивой женщиной. Несмотря на разность характеров, их брак был счастливым. Эндре имел ещё двух братьев: старшего Ласло и меньшего Корнела. Сам Эндре был очень живым, непоседливым ребёнком, который всегда находился в центре внимания. На очень подвижного и симпатичного ребёнка обращали внимание все. Он имел решительный характер, за словом в карман не лез. Еще будучи подростком он получил прозвище Банди. Это прозвище он носил до начала профессиональной карьеры.
В юности он увлекся социалистическими идеями, к чему его подвигло чтение «левой» литературы, а также творчество одного из лидеров венгерского художественного авангарда тех лет, поэта и художника Людвига Кассака. Примерно тогда же в издававшемся Кассаком журнале «Ма», или «Сегодня», Эндре, пробовавший себя в литературе и пытавшийся писать стихи, увидел фотографии американских фотографов-реформаторов Якоба Августа Рииса и Льюиса Хайна. Риис, создавший панораму «низов» Нью-Йорка, впервые начал использовать в репортажной съемке вспышку, а фотограф и социолог Хайн первым создал галерею фотопортретов американского рабочего класса.
Несмотря на то, что работы Хайна и Рииса произвели на Эндре огромное впечатление, он пока еще не думал о том, чтобы стать фотографом. Обучаясь в старших классах, Эндре мечтал о карьере журналиста, что позволило бы ему совмещать литературные опыты со страстным увлечением политикой с «левым» уклоном. Но в Венгрии были крайне сильны ультраконсервативные тенденции. Во главе страны стоял адмирал без флота и регент в королевстве без короля Милош Хорти. Так случилось, потому что после Первой мировой войны Венгрия лишилась выхода к морю, а после войны трон венгерских королей был вакантным. Хорти с одинаковым рвением боролся и с коммунистами, и с фашистами. Антисемитизм в стране был очень силен, и руководство Будапештского университета ограничивало прием студентов-евреев.
В мае 1931 года семнадцатилетний Эндре был арестован за участие в уличных демонстрациях, организованных находящимися в подполье коммунистами. В тюрьме он провел только одну ночь: стараниями супруги начальника будапештской полиции, постоянной клиентки ателье его родителей, Эндре Фридман был освобожден с непременным условием, что после сдачи выпускных экзаменов непременно покинет Венгрию. И в июле Эндре уехал в Берлин. Его выслали, как и многих учёных, писателей, художников, режиссёров, кто был не в ладах с политическим режимом. Творческая интеллигенция покидала негостеприимную родину.
В Берлине Эндре пошел в Высшую школу политических наук на отделение журналистики, но дала о себе знать Великая депрессия: родители Эндре уже не могли оплачивать учебу сына, более того – у них не было денег и на оплату его жилья. У Андре не хватает денег даже на еду. И в начале 1932 года он знакомится с немецкой женщиной-фотографом Евой Бесноу, которая помогла Фридману устроиться в престижное рекламное агентство Dephot. Через некоторое время курьера назначили ассистентом в фотолабораторию, потом он получил серьезное повышение, став учеником фотографа, и в этот же период он познакомился с фотокорреспондентом Феликсом Мэном, с которым периодически выходил для фотографирования повседневной городской жизни. Вскоре Фридман принял судьбоносное решение – самому стать фотографом.
В самом начале 1930-х годов Веймарская Германия - голодная, нищая, но свободная - была раем для журналистов и творческой интеллигенции. При этом Эндре не хотел быть фотографом, который выполняет пусть выгодные, но неинтересные с его точки зрения заказы от модных журналов и рекламных агентств. Он мечтал о карьере фотографа-репортера: ведь эта «профессия близка к журнализму, подходящая для тех, подходящей для тех, кто не очень хорошо владеет языком». Это для Эндре было крайне важно – всего ин изучил семь языков и все, кроме родного венгерского, знал одинаково плохо. Как часто бывает, вмешался случай: штатный фотограф агентства заболел, а требовалось немедленно отправить кого-то в Копенгаген. Там Лев Троцкий, высланный недавно из СССР и лишенный советского гражданства, собирался прочесть лекцию датским студентам. Троцкий опасался покушения, и ни один человек с фотокамерой не мог приблизиться к трибуне. Но охрана не обратила внимания на 19-летнего паренька, после чего Эндре Фридман беспрепятственно подошел почти вплотную к оратору, достал из кармана миниатюрную «лейку» и сделал несколько кадров. Его первый репортаж напечатали многие мировые издания. Все отмечали точный, резкий взгляд фотографа, но никаких выгод из своего успеха он извлечь не успел: в марте 1933 года к власти в Германии пришли нацисты, и неблагонадежным эмигрантам, тем более – евреям, было предложено убираться из рейха. Свобода исчезла почти мгновенно.
Выступает Лев Троцкий.
Весной 1934 года Эндре Фридман уже сидел в маленьком кафе на Монпарнасе вместе с Дэвидом Сеймуром, таким же молодым фотографом и таким же политическим эмигрантом, и с уже начавшим свое восхождение к славе Анри Картье-Брессоном. И Сеймур, получивший кличку Чим, и Картье-Брессон стали самыми близкими друзьями Эндре Фридмана. Хотя теперь скорее – Роберта Капы.
Финансовое положение Эндре в Париже было чудовищным, но летом 1934 года ему было поручено задание сделать рекламные фотографии для проспекта швейцарской страховой компании Swiss Life. Он отправился по парижским кафе в поисках моделей и, познакомившись с молодой эмигранткой Рут Серф, уговорил ее позировать. Думая, что перед ней был лишь верткий обольститель, ради страховки на съемку Рут привела с собой подругу, Герду Похорилле, миниатюрную рыжеволосую девушку с обворожительной улыбкой и уверенными манерами. Герда родилась в Штутгарте в 1910 году в семье бежавших от еврейских погромов в Галиции провинциальных интеллигентов. Переехав 1929 году из Штутгарта в Лейпциг, Герда и ее родные так и не смогли избежать преследований, а когда штурмовики начали кампанию бойкота еврейских магазинов, Герда примкнула к левацким группировкам, пытавшихся бороться с нацистами в уличных потасовках. После 1933 года Герда была арестована по только что принятому закону о запрете антинацистской пропаганды. Будучи бессильной хоть как-то противостоять нацистам, Герда избрала очень своеобразный путь: она отправилась в тюрьму на высоких каблуках и в ярком макияже. В это время нацистская машина еще не набрала обороты, случись такое даже немного позже, эта машина смяла бы и Герду. Но ее отпустили, и весной 1934 года она по поддельному паспорту уехала в Париж. Оставшиеся в Германии родные Герды позже погибли.
«Между нами пробежала искра», - вспоминал позже Эндре. Он и Герда влюбились друг в друга, вскоре стали жить вместе и помогать друг другу. Герда печатала для Эндре подписи к фотографиям, устроилась работать в агентство «Альянс-фото», с которым сотрудничал Эндре, а он, сам недавний ученик, обучил ее основам фотографии. Если Герда была очарована своенравием и целеустремленностью Эндре, то он, в свою очередь, был покорен ее независимостью. Герда, как свидетельствовали ее друзья, «не душила его своей любовью и настолько же не стеснялась своей сексуальности, насколько, будучи немецкой еврейкой, ощущала себя чужой в Париже». Они оба ощущали себя изгнанниками и жили одним днем. Эндре не всегда мог позволить купить себе фотопленку и часто был вынужден закладывать камеру, но именно Герда вдохновляла его, заставляя работать даже в период неудач, когда он вместо поиска работы предпочитал как следует выпить и пойти играть в покер, в который ему всегда не везло.
Для фотолаборатории он приспособил ванную комнату номера дешевого отеля, где жили сами Эндре и Герда. В ней же, в темноте или в свете красной лампы, окруженные клубами табачного дыма, сидели и его друзья – Картье-Брессон и Сеймур, пили недорогое вино и мечтали о лучших временах. Картье-Брессон часто спорил с Эндре, утверждая, что его фотографии лишены художественности, а Эндре оправдывался тем, что они хорошо продаются. Но это был самообман. Продажи шли все хуже и хуже. Весной 1936 года наступил настоящий кризис, и фотографии Фридмана практически перестали продаваться. И тогда Герда предложила «выпустить на сцену» успешного и продуктивного американского фотографа Роберта Капу. Теперь Герда ходила по редакциям, предлагала фотографии Эндре, но говорила, что их автор – Капа, намекая при этом, что оказывает огромную честь возможностью опубликовать снимки заокеанского «аса фоторепортажа».
Псевдоним был насквозь «синефильским». Герда и Эндре были страстными любителями кино и обожали получившую три «Оскара» в 1934 году картину «Это случилось однажды ночью» с Кларком Гейблом и Клодетт Колбер. Режиссером фильма был Фрэнк Капра. Отсюда фамилия – Капа. Имя же «Роберт» было взято у актера Роберта Тейлора, сыгравшего в фильме «Дама с камелиями» любовника главной героини в исполнении Греты Гарбо. Герда, подлинный создатель имени «Роберт Капа», тоже решила взять себе псевдоним и стала Гердой Таро, использовав имя молодого японского художника Таро Окамото, жившего в то время в Париже.
Роберт Капа и Герда Таро.
Капу «раскрыли», когда на заседании Лиги Наций устраненный итальянцами эфиопский император Хайле Селассие решил обратиться с посланием к народам мира. Итальянцы возмутились, началась потасовка, а присутствующий там Фридман по своему обыкновению бросился в гущу событий. Это заметил издатель французского издания Vogue Люсьен Фогель, и когда в журнал принесли снимки инцидента, Фогель сразу все понял. Он не стал рассказывать об обмане другим издателям или главным редакторам, но стал радикально срезать причитавшиеся Эндре гонорары. Это привело к тому, что посоветовавшись с Гердой, Эндре отказался от доставшихся при рождении имени и фамилии и позднее говорил, «что Роберт Капа родился в Париже в возрасте 22-х лет…»
Летом 1936 года в Испании началась Гражданская война. Взявший под крыло талантливую пару Люсьен Фогель предложил Капе и Таро отправиться в Испанию и нанял за свой счет самолет, в котором также полетели несколько пишущих и снимающих журналистов. Полет едва не закончился трагически – самолет совершил аварийную посадку в поле на окраине Барселоны, в которой царил полнейший хаос, после того, как город взяли под свой контроль анархисты. Пробыв некоторое время в Барселоне, Таро и Капа в сентябре отправились на линию фронта и прибыли в деревню Сьерр-Муриано рядом с Кордовой, где запечатлели большие толпы людей, покидающих дома под обстрелом артиллерии франкистов. Там Капа заснял Таро с камерой в руках, притаившуюся за стеной рядом с солдатом-республиканцем. На другом снимке – возможно, одной из самых известных военных фотографий – Капа запечатлел ополченца в момент его гибели от снайперской пули. «Лоялистский ополченец в момент смерти, Сьерра-Морена, 5 сентября 1936» или просто «Смерть Солдата Лоялиста» - этот снимок был сделан вслепую, наугад, под треск автоматных очередей и свист пуль. Камера запечатлела падающего, смертельно раненого солдата. Но фотография вызвала множество споров. Фотографа обвиняли в постановке. Капа всегда яростно возражал: «На войне нет необходимости в постановке, правда становится лучшими иллюстрациями, лучше пропагандой».
"Смерть Солдата Лоялиста".
Именно тогда и сформировалось личное кредо фотографа: «Если твои фотографии недостаточно хороши, значит ты недостаточно близок к объективу».
Парашютист готовится к посадке в самолет для десанта на Рейн, Франция, 23 марта 1945 года.
В Испании Капа демонстрировал абсолютное бесстрашие. Возможно, это было его прирожденным качеством, возможно, сказалось влияние окружавших его солдат-анархистов. Нельзя исключать и того, что он был готов на все ради славы и успеха, чтобы прославиться как первый во всех смыслах военный фотограф. Но на фронте между и ним и Таро все чаще и чаще возникали размолвки. Герда все реже прислушивалась к его советам, зато ее часто видели бегущей с камерой по полю боя, и ее смелость была сравнима разве что с безрассудством.
Возможно также, что Капа испытывал влияние своего нового друга Эрнеста Хемингуэя. Они даже некоторое время вместе жили в мадридской гостинице «Флорида», где кроме них, из-за обстрелов франкистской артиллерии, больше не было постояльцев. Капа уезжал на фронт, оставляя Хемингуэя, который пил в номере виски и закусывал апельсинами, а когда возвращался, то оба шли в расположенную в безопасном районе гостиницу «Гайлорд», где по вечерам собирались журналисты.
Эрнест Хемингуэй, Айдахо, 1940 год.
В июле 1937 года Таро и Капа взяли отпуск и приехали в Париж. Их друзья свидетельствовали, что Роберт и Герда выглядели вполне счастливыми, танцевали на празднике Дня взятия Бастилии, строили планы на будущее, но в Испанию Таро вернулась одна и теперь на фронт выезжала вместе с канадским журналистом Тедом Алленом, оставившим в дневнике следующую запись: «Три или четыре недели мы были постоянными спутниками. И, в конце концов, как-то вечером мы оказались вместе в ее гостиничном номере…»
25 июля 1937 года они были под жестким обстрелом. Таро снимала, держа камеру высоко над головой. Когда началось отступление, Таро и Аллен заскочили на подножку отъезжающей машины, и в следующее мгновение в нее въехал танк. Они оба попали в госпиталь, где Таро умерла на рассвете следующего дня. Ее последними словами были: «Они забрали мою камеру?» Она не дожила несколько дней до своего 27-летия. Герда Таро была первой женщиной в военной фотожурналистике, и она же стала первой представительницей этой профессии, погибшей на войне. Она была похоронена в Париже на кладбище Пер-Лашез. На похороны Герды Таро в Париже пришли десятки тысяч скорбящих, включая Капу, Шима и Теда Аллена. Церемония была организована французской коммунистической партией, которая считала ее «своей», и, по словам Шабер, стала «впечатляющим олицетворением международной солидарности с Испанской республикой».
Герда Таро.
Роберт Капа признавался, что не мог оправиться от постигшего его несчастья. Он не сразу вернулся в Испанию и отправился на шесть месяцев в Китай вместе с выдающимся кинодокументалистом Йорисом Ивенсом, исповедовавшим в творчестве близкие Капе принципы – быть в гуще событий, позволяя камере стать главным свидетелем происходящего.
В 1938 году в Китае во время японской агрессии он стал не только свидетелем боевых действий, но и видел все последствия ужасной войны для простых людей. Вместе с Йорисом Ивенсом они сделали фильм о вторжении японцев в Китай. В апреле 1938 года Капа вместе со съемочной группой Ивенса были свидетелями битвы при деревне Тай-Эрджуан, где китайские войска совершили первый прорыв фронта японской армии. В своих статьях Капа называл китайский конфликт «войной железных дорог». Фотожурналист сделал большой репортаж о роли поездов и железных дорог в военных действиях. В его работах всегда было много правды жизни и мало изящной выдумки: поля сражений, беженцы на железнодорожных станциях, китайские солдаты-подростки, железнодорожный вагон немецких военных советников Чан Кайши, накрытый флагом с фашистской свастикой, дети, бредущие по железным дорогам, учения китайских солдат-националистов, раненые и многое другое, что интересовало, настораживало и тревожило. Здесь же в Китае он улучшил знания английского языка, что впоследствии ему очень помогло, когда он работал с американскими изданиями.
Только после поездки в Китай Капа приехал в Испанию, где республиканцы терпели одно поражение за другим. Его трагические репортажи были наполнены такой силой, что британский журнал Picture Post, опубликовав четыре разворота фотографий Капы, назвал 25-летнего Капу величайшим военным фотографом в мире. Роберт Капа провел в Испании два года. Как журналист он боролся с фашизмом всеми доступными ему способами, и в эти годы был постоянным фотокорреспондентом практически всех французских газет «левого» толка.
Американский солдат берет в плен немецкого военнослужащего, 23 декабря 1944 года.
В 1939 году началась Вторая мировая война, и Капа, как корреспондент журнала Life, в американской военной форме, но без знаков различия, оставаясь гражданином союзной Гитлеру Венгрии, снимал этапы битвы за Британию и вновь встретился с Эрнестом Хемингуэем, приехавшим в качестве корреспондента в Лондон. После одной из вечеринок с большим количеством спиртного Хемингуэй попал в автомобильную аварию. В гости проведать писатели пришел и Роберт, который, по общей традиции, называл Хемингуэя «Папой». Персонал госпиталя после этого посещения обращался к нему «мистер Капа Хемингуэй», вполне логично предположив, что фотограф приходится сыном знаменитому писателю.
Эрнест Хемингуэй в госпитале.
Капа безуспешно пытался получить разрешение для съемок на фронте, а потом, уже как корреспондент американского журнала Illustrated, отправился на авиабазу «летающих крепостей» и сделал репортаж, из-за которого чуть было не попал под трибунал. Капа сфотографировал бомбардировщики за несколько минут перед вылетом, и на фото был отчетливо виден секретный прицел для бомбометания. Комизм ситуации заключался в том, что для суда трибунала Капа должен был обладать аккредитацией пресс-службы армии США, в которой ему перед этим отказали. Теперь, специально для трибунала, аккредитацию выдали, но на предварительном слушании в защиту Капы выступил пилот снятого Капой самолета, убедивший членов суда в отсутствии у Капы злого умысла. Суд завершился тем, что Капа получил строгий выговор. У него оставили аккредитацию, и теперь он мог отправляться на фронт, где Капу ждали парашютисты, готовившиеся к высадке на Сицилии. Когда он прибыл на базу в Северной Африке, то с некоторым удивлением узнал, что по приказу командования, как обладатель карточки аккредитации Капа обязан был подчиняться приказам, как и все военнослужащие, и что он будет прыгать со всеми десантниками. Офицер, принявший Капу, поинтересовался, прыгал ли тот когда-нибудь, провел инструктаж и показал, как обращаться с парашютом. «Вы просто родились десантником!» - сказал офицер после того, как Капа успешно повторил все показанные ему действия. «Нет, что вы!» - возразил Капа. – Я родился венгром!» Офицер рассмеялся и приказал готовиться к посадке в самолет.
Американский ас показывает, сколько он сбил самолетов, апрель 1943 года.
Самый знаменитый репортаж Роберта Капы был сделан во время высадки союзников в Нормандии. Среди его снимков не оказалось такого, как сделанный в Испании снимок убитого республиканца. Не оказалось одного, отдельно взятого, сравнимого по силе воздействия. Однако вся серия стала самым выдающимся фоторепортажем о Второй мировой войне. Здесь сказался не только талант Капы как фотографа, но и его личные качества, свойства его характера. Неудачливый, но до предела амбициозный игрок в покер, Капа не мог допустить, чтобы он остался во втором эшелоне. Он должен был стать первым и так объяснял то, что был единственным фотожурналистом, высадившимся на нормандский берег вместе с солдатами в День «Д»: «У военного корреспондента есть только одна ставка – собственная жизнь, и он может ее поставить на ту или иную лошадь, а может отказаться от этого в последнюю минуту. Я – игрок. По-этому я решил принимать участие во вторжении в первом эшелоне».
Капа много раз говорил о липком чувстве страха, буквально парализующем и не дающем нажимать на пуск фотокамеры. И на нормандском берегу ему было страшно – так, как не было никогда прежде. В своей книге «Немного не в фокусе» в 1947 году, за которую он взялся по совету Хемингуэя, известной в русском переводе как «Скрытая перспектива», он так описывал высадку во Франции: «Парни с моей баржи стали вброд добираться до берега. Я приготовился сделать свою первую фотографию вторжения: солдаты, идущие по пояс в воде с оружием наизготовку, оборонительные сооружения и дымящийся берег на заднем плане. Но боцман, который весьма торопился убраться отсюда, не понял, что я задержался, чтобы фотографировать; он подумал, что я струсил, и помог мне выбраться из лодки метким пинком под зад. Вода была холодная, а до берега все еще оставалось более ста ярдов. Пули делали дырки в воде вокруг меня, и я направился к ближайшему стальному ежу. Было по-прежнему слишком раннее и слишком темное для качественной съемки утро, но на фоне серой воды и серого неба очень эффектно смотрелись маленькие человечки, притаившиеся за сюрреалистичными инсталляциями гитлеровских дизайнеров. Теперь немцы играли на всех своих инструментах. Пули и снаряды летели настолько плотно, что преодолеть последние двадцать пять ярдов было невозможно. Пришлось спрятаться за танк и повторять фразу, привязавшуюся ко мне еще во время гражданской войны в Испании: Es una cosa muy seria («Это очень серьезно»). Начался прилив. Вода дошла до нагрудного кармана, в котором лежало прощальное письмо семье. Под прикрытием двух последних солдат я дошел до берега. Бросился на землю, и губы мои коснулись французской земли. Целовать ее не хотелось».
Вернувшись в Англию на катере с ранеными, Капа тут же отдал пленки в фотолабораторию, но там допустили брак: лаборант при просушке перегрел негативы, из-за чего поплыла эмульсия. Из 106 снятых в тяжелейших условиях кадров удалось спасти только восемь, многие были размытыми из-за перегрева, но именно они точнее других передавали драматизм происходящего, ощущение холодной воды и страха смерти. Неудивительно, что съемка Капы была использована Стивеном Спилбергом при подготовке работы над сценой вторжения в фильме «Спасти рядового Райана».
Высадка союзников в Нормандии.
Французский рыбак рассматривает тела убитых во время высадки солдат, Омаха, июнь 1944 года.
Войска двигались на восток. Капу прикомандировали к механизированному подразделению. В том же направлении двигался и Хемингуэй, собравший отряд из бойцов Сопротивления и бывших интербригадевцев.
Роберт Капа и Эрнест Хемингуэй на фронте.
Друзья встретились, и Хемингуэй предложил отправиться на разведку на мотоцикле. Они напоролись на позиции немцев, прикрывавших отход отступающих частей. Немцы «разбросали» разведчиков: после взрыва Капа и еще двое разведчиков оказались в глубоком кювете, а Хемингуэй в маленькой яме, из которой, по свидетельству Капы, «его зад высовывался на дюйм». Немцы к тому же расстреляли из пулемета мотоцикл, и незадачливые разведчики два часа лежали в канаве, слыша, как неподалеку переговариваются вражеские солдаты, до тех пор, пока не подошли основные силы американской армии. Хемингуэй позже с яростью обвинял Капу, что тот лежал с камерой наготове вместо того, чтобы что-нибудь предпринять для выхода из-под огня, и только ждал момента, когда окажется первым, кто запечатлеет бездыханное тело великого писателя.
Война в Европе окончилась, и Капа сказал, что «из него словно вышел воздух». Во-первых, его вторая любовь Элейн Джастин, с которой он познакомился в Лондоне, - Элейн была тогда женой английского актера Джона Джастина, - оставила, как и обещала Капе мужа, но вышла замуж за их общего друга. Во-вторых, царившее прежде напряжение и ощущение опасности сменилось состоянием расслабленности и покоя. Капа признавался, что не знает – «зачем теперь подниматься с постели»? Впрочем, к осени 1945 года она начал понимать зачем. В Европу приехала голливудская кинодива Ингрид Бергман, их познакомили, и между кинозвездой и знаменитым фотографом начался роман.
Звезда и исполнительница главной роли в фильме «Касабланка», обладательница премии «Оскар», Бергман была человеком скрытным, к тому же она пыталась не скомпрометировать своего тогдашнего мужа, врача Петера Линдстрема. Капа, живший по принципу «каждый день – последний», также прилагал все усилия к тому, чтобы о его романе с голливудской звездой не было никому известно. Строго говоря, об их отношениях широкая публика узнала незадолго до смерти Бергман в 1980 году, когда Ингрид опубликовала книгу воспоминаний.
Бергман уехала в США, Капа последовал за ней. В Голливуде у него было немало знакомых среди актеров и режиссеров, Капа с удовольствие ходил на вечеринки, где всегда был желанным гостем, а некоторые из его приятелей жаловались, что он, только-только приехавший в Голливуд, оказывается на приемах в таких местах, куда многие мечтают попасть много лет. Скорее всего, приглашения поступали потому, что пригласить Капу просила сама Ингрид Бергман.
В январе 1946 года Капа принял приглашение главы кинокомпании International Pictures стать штатным сценаристом. За небольшую, но регулярную плату Роберт должен был написать мемуары о войне. Капа не мог видеться с Бергман так часто, как хотелось бы им обоим: Ингрид во избежание скандалов была вынуждена скрываться от папарацци, неотступно следовавших за кинозвездой. Они стали видеться чаще, когда ставший другом Капы Альфред Хичкок начал снимать новый фильм «Дурная слава» с Бергман в главной роли. Ингрид была озабочена тем, что произойдет, когда она разведется с мужем, но Капа не хотел оставаться в Голливуде, его тяготила тамошняя атмосфера, договор на сценарий он считал кабальным и мечтал вернуться в фотожурналистику. С другой стороны, и речи не было о том, чтобы киноактриса сопровождала фронтового корреспондента в поездках. Хичкок, внимательный и добрый друг Капы и Бергман, стал почти что их доверенным лицом и использовал историю их взаимоотношений в ставшим классическим фильме «Окно во двор», где «Капу» сыграл Джеймс Стюарт, а «Бергман» - Грейс Келли, и даже вложил в руки главному герою любимую фотокамеру Роберта Капы. А сам Капа даже снимался в фильме Хичкока «Искушение», исполнив роль египетского слуги.
Ингрид Бергман и Альфред Хичкок, Голливуд, май 1946 года.
Капа расстался с Ингрид Бергман и уехал в Европу уже как американский гражданин. Его книгу о Второй мировой войне, вышедшую в 1947 году, сравнивали с «Севастопольскими рассказами» Толстого и романом «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя.
В 1947 году Капа вместе с Анри Картье-Брессоном и Дэвидом Сеймуром основали ныне знаменитое фотоагентство Magnum Photos, которое поначалу еле-еле сводило концы с концами.
Это случилось в середине апреля, когда Роберт встретился с группой фотографов в Музее современного искусства в Нью-Йорке. На встрече был фотограф журнала «Life» Вильям Вандиверт, с супругой и Дэвид «Чим» Сеймур. Они пили много шампанского и разговаривали, обсуждали современные проблемы современных фотографов и пришли к мысли о создании фотографического агентства под названием «Magnum». Позже в агентство были приглашены в качестве учредителей Джордж Роджер и Анри Картье-Брессон. Название агентства было выбрано по названию шампанского, которое фотографы пили в течение вечера. В соответствии с первоначальным соглашением, каждый из учредителей агентства вкладывал по 400 долларов, по 30% от вырученной суммы за исполнение заданий в кассу агентства платили все члены агентства и 50% от продаж фотографий. Вильям Вандиверт с супругой остались работать в Нью-Йоркском офисе агентства, их годовая зарплата составляла 8000 долларов. Так же были распределены зоны охвата фотографов. Дэвид «Чим» Сеймур – отправился в Европу, Анри Картье-Брессон – в Индию и Дальний Восток, Джордж Роджер взял на себя Африку и Ближний Восток, Роберт Капа мог отправляться куда угодно. Создание такого фотоагентства дало возможность фотографам не задумываться о сохранности авторских прав на свои фотографии, этим занималось агентство, так как фотографии всех членов агентства, как и заказы на фотографии, проходили через «Магнум». Роберт Капа был не силен в управлении деньгами или людьми, однако он был очень сильным маркетологом и фронтменом, у него лучше всего получалось договариваться с журналами о размещении фотографий, а это был прямой, постоянный доход. Если же дохода не было, Капа мог покрывать убытки агентства, играя на скачках. И ему действительно везло.
Роберта Капу нельзя назвать технически продвинутым фотографом. Как вспоминает друг Роберта Капы и редактор журнала Life, работы фотографа нельзя было назвать «впечатляющими». Фотографии Капы были просты, и в них легко просматривалась мысль автора. Он не искал невозможных углов зрения, фотографировал всегда на уровне глаз. Но вместе с тем, работы Роберта Капы – это исторические фотографии. Фотографу удавалось с невероятной точностью попасть в самый нужный эмоциональный, «решающий момент». Ему удавалось оживить образы. Он беспрерывно разъезжал по миру, каждый раз оказываясь в самых опасных точках. Когда в 1948 году молодому государству Израиль объявляют войну Египет, Сирия, Ливан, Иордания, Ирак, Саудовская Аравия и Йемен, Капа уезжает туда. Он трижды ездит в Израиль с 1948 по 1950 год и даже думает там остаться там навсегда, но всё-таки обязательства перед агентством «Магнум» заставляют его вернуться. Многие новобранцы «Магнума» считали Роберта Капу своим крестным отцом в фотографии. Среди его учеников можно отметить Еву Арнольд, Инге Морат, Вернера Бишофа и Эрнста Хааса.
Фотографии Роберта Капы всегда были эмоциональными снимками, сделанными человеком с добрым сердцем и обладающим величайшим состраданием. Его работы – это результат поиска. Они никогда не были случайностью. Капа мог сфотографировать и показать боль и радость. Мысль. Он снимал мир, и это был его собственный мир – Роберта Капы. Он старался фотографировать эмоции, чтобы фотография могла достучаться до сердца зрителя. Он всегда искал эмоциональное наполнение в том, что снимал. Роберта Капа стал документальным фотографическим летописцем войны. Ему удалось создать образы, которые мир никогда не забудет. Он хотел, что бы люди помнили зверства войны, боль и разрушения, которые война принесла миру.
Убитый в ходе перестрелки американский солдат, 18 апреля 1945 года.
Вместе с писателем Джоном Стейнбеком Капа посетил и Советский Союз, чем вызвал настороженность в США. Он побывал в Москве, Киеве, Тбилиси, Батуми и в только начавшем подниматься из руин Сталинграде.
Сталинград. 1947 год.
Но и здесь результатами он не был доволен: «Эти русские оказались очень правильными, «морально устойчивыми», много и тяжело работающими людьми, а это так скучно для фотографа. … Мои четыре камеры, которыми я снимал войны и революции, им противны, и каждый раз нажимая на спуск, я ощущаю, что делаю что-то неправильное».
Киев. 1947 год.
Стейнбек отмечал, что никогда не встречал человека, который был бы столь недоволен самим собой и своей работой. Капа успокаивался лишь тогда, когда у него в руках была фотокамера, но если он просматривал уже отснятый материал, то единственным, что можно было от него услышать, были ругательства и слова: «Это никуда не годится! Ты бездарь! Бездарь! Ты все испортил!» При этом другие источники утверждали совершенно обратное. Как вспоминали военные соратники Капы – фотограф всегда был в хорошем настроении, в хорошем расположении духа. Его не помнили мрачным. Он мог спокойно пройтись по линии фронта, с бутылкой крепкого напитка и угощать солдат и офицеров выпивкой. Его любили. Но совершенно точно, что Роберт Капа на протяжении своей фотографической деятельности испытывал боль и страдание, от фотографий, которые делал. Его мучил страх недосказанности – ему все время казалось, что он чего-то недосказал о войне.
В 1950 году у Роберта Капы забрали американский паспорт. Это было связано с печально знаменитой «охотой на ведьм». Левые взгляды, недавняя поездка в СССР, друзья из известной своим свободомыслием художественной элиты – всё было против Капы. Он прекрасно подходил на роль «коммунистического перевертыша». Он мог уехать в Европу, но как быть с его любимым детищем – фотоагентством «Магнум»? Особенно с американским филиалом организации. Его желание спасти положение заставило поступиться принципами и отказаться от своих левых взглядов. Ещё ему пришлось уволить фотографа Жизель Фройнд, которая была известна своими прокоммунистическими симпатиями.
В 1954 году журнал Life заказал Капе серию репортажей из Индокитая, где шла ожесточенная война. Он снова становится военным фоторепортёром. Хотя не совсем «военным», потому что на этот раз его волнуют не столько боевые действия, сколько положение и жизнь простых людей в стране, которую захлестнула война. 25 мая 1954 года Капа ехал из вьетнамского городка Нам-Динх. Ему хотелось сделать репортаж, который он назвал бы «Горький рис». Он всю дорогу шутил и был в хорошем настроении. Около трех часов ночи Роберт решил чуть отойти от шоссе, на котором остановилась колонна французских парашютистов: ему хотелось сделать интересный снимок через стебли бамбука. И наступил на противопехотную мину. Когда его нашли, он потерял ногу и получил ранение в грудь, но был еще жив... Роберт Капа, он же – Эндре Фридман, умер сразу по прибытии в госпиталь. Узнав о смерти друга, Эрнест Хемингуэй написал: «Для всех, кто знал его, непонятно, как так случилось, что случай одолел его там, где он тогда находился… Он был всегда таким живым что я никак не могу привыкнуть к мысли о его смерти».
Роберт Капа был похоронен в Нью-Йорке, и на могиле фотохудожника написано лишь одно слово: «Шалом».
В 2003 году вышел фильм американской документалистки Анн Мэйкпис «Роберт Капа в любви и на войне», в котором, используя известные фотографии и фрагменты фильмов самого Капы, рассказывается о жизни, творчестве и любви гения военной фотожурналистики. За этот фильм Мэйкпис получила 10 международных наград.
Рассказ о Роберте Капе и Герде Таро актуален и сегодня, особенно после выхода в Великобритании романа «В ожидании Роберта Капы» испанской писательницы и учителя Сусаны Фортес. После первой публикации в 2009 году книга удостоилась в Испании престижной премии Фернандо Лара и с тех пор была переведена на 20 языков. Права на экранизацию приобрел номинант многих премий режиссер Майкл Манн. Небольшой роман Фортес – это, по сути, историческая баллада, которая фокусируется на отношениях между Капой и Таро. И хотя исторический фон соответствует действительности, Фортес в буквальном смысле вкладывает слова в уста своих героев, воображая их разговоры, мысли и споры, а также акцентируя внимание на их обреченных любовных отношениях и безрассудной богемной жизни тех времен. Основной фон романа – Испанская гражданская война, а повествование – сочетание фактов и вымысла. «Я постаралась обращаться с фактами – биографическими данными, географическими местами и т.д. – с большой осторожностью, – рассказывала Фортес, - Я изучила всевозможные источники: письма, мемуары, биографии… Но для того чтобы книга дышала, необходимо наделить героев душой. Это выражается в диалогах, художественной напряженности, шутках, драках, страсти, сексе, во всех смешанных чувствах. Иными словами, в жизни. Это часть работы автора. Мы всегда пишем, стоя ногами на земле, но направив взгляд в небо. Это единственный способ, которым можно пройти этот путь».
Фотографии Роберта Капы – это всегда лишь субъективный взгляд на мир. Он делал фотографии, которые являлись его собственными размышлениями о реальности и мире. И находил возможность показать свою любовь, сочувствие, сострадание и свою собственную точку зрения.
Текст подготовил Дмитрий Стахов
Использованные материалы:
Материалы сайта www.phototour.pro
Материалы сайта www.navoine.info
Материалы сайта www.photopoint.com.ua
22 октября 1913 года – 25 мая 1954 года
Похожие статьи и материалы:
Капа Роберт (Документальные фильмы)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Представим, что мужчину и женщину разделяют двадцать шагов.
Так вот, мы должны сделать свои десять шагов и остановиться. Если тебя там не встретили, не делай одиннадцатого — потом придется делать двенадцатый, тринадцатый — и так всю жизнь.
Каждый должен сделать свои 10 шагов.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Девушка, поймите, я ведь не каждой предлагаю.
— Да Вы не расстраивайтесь, я ведь тоже не всем отказываю.
эротика
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Самые лучшие отношения - это когда он заботится о тебе как отец, любит тебя как брат, и каждый раз занимается с тобой любовью как впервые.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Лаудер Эсте (Estеe Lauder)
Предпринимательница, основательница и первый председатель совета директоров корпорации «Estеe Lauder»
«Всегда избегайте крайностей. Не нужно пытаться обязательно выделиться из толпы. Это не только неприятно, но и является проявлением дурного вкуса. И, наконец, следите за новинками в области косметики. Ничто так не старит женщину, как скучная губная помада, толстый слой крема под пудру и пудра, напоминающая муку». Эсте Лаудер.
Эсте Лаудер всегда говорила, что имидж — вещь невероятно важная. Она сама была частью имиджа своей компании: не один десяток лет вводила в заблуждение клиентов и журналистов, представляя свою жизнь похожей на сказку, а себя — чудесной феей, готовой любую женщину сделать красавицей. Она рассказывала о беззаботном детстве в немецком замке, об отце — повесе, лошаднике и гольфисте, о матери, делящей время между светскими гостиными и фешенебельными курортами. Наследница графского рода получила прекрасное образование, но в тридцатые годы семья разорилась, и Эсте пришлось переехать в Америку, дабы попытаться восстановить былое величие. Весь мир был рад верить миссис Лаудер: ее считали своей в самых знатных домах, и сливки общества по обе стороны океана считали за честь принимать у себя эту утонченную аристократку, с очаровательной настойчивостью предлагающую свою продукцию. Лишь в середине 1980-х годов дотошные журналисты раскопали правду: миссис Лаудер действительно была персонажем сказки — но не волшебной феей, а настоящей Золушкой.
Будущая королева косметики Жозефина Эсфирь Ментцер родилась 1 июля 1908 года в Короне — населенном итальянскими эмигрантами районе Квинса. Она была девятым ребенком в семье Макса и Розы Ментцер, а в ее жилах смешались французская, чешская, венгерская и еврейская кровь. Семья матери Эсте — выходцы из Германии и Австрии, а ее отец родился на Украине, в маленькой деревне к югу от Черновцов. Когда позже Эсте побывала на Украине, то посетила родную деревню отца. Она рассказывала: «Дом, где родился мой отец, все еще стоит в этой маленькой украинской деревушке. Он хорошо сохранился. Для меня очень важно было побывать там, потому что я хочу рассказать моим внукам как можно больше о нашем прошлом».
Макс когда-то был жокеем, а женившись, завел скобяную лавку. Его жена была на десять лет старше: позже Эсте любила говорить, что такая разница в возрасте у супругов — прекрасный способ дольше оставаться молодой: «Если бы все женщины должны были держать себя в тонусе перед молодым мужем, они не переставали бы ощущать себя богинями». Эсфирь, которую ласково звали Эсте, с ранних лет помогала в отцовской лавке: оформляла витрины, продавала товар, очаровывала и уговаривала — в будущем эта школа ей очень пригодилась.
Когда Эсте было шесть лет, из Европы приехал младший брат матери, дядя Джон Шотц. Дядя был химиком и увлекался созданием косметических средств: в своей «лаборатории», размещавшейся в сарае на заднем дворе Ментцеров, он варил чудодейственный крем для кожи. Эсте была очарована дядей: «Он был для меня волшебником, идеалом и наставником... он завладел моим воображением так, как не удавалось больше никому и никогда. Благодаря ему я осознала свое предназначение» — вспоминала Эсте много лет спустя. Идеи дяди о служении красоте с помощью химии Эсте воспринимала как откровение: уже в детстве она была буквально одержима косметическими процедурами, готовая делать маски, прически и массаж лица любому, кто не успел скрыться. Дядин крем она не только использовала сама, но и продавала соседкам и одноклассницам.
Деловую хватку и целеустремленность Эсте унаследовала от отца, а внешностью пошла в мать: стройная, очень красивая блондинка привлекала к себе мужские взгляды, а ее безупречная от рождения кожа служила хорошей рекламой дядюшкиному крему. Бредившая красотой во всех ее проявлениях девушка тяготилась окружающей обстановкой: позже она признавалась, что невероятно стыдилась и бедности, в которой они жили, и неистребимого акцента родителей, и унылой жизни, уготованной ей в Квинсе. Она, как и большинство девушек, мечтала стать актрисой, завоевать мир и принца на белом коне... Между тем она даже не окончила школу, вынужденная вместо уроков работать в семейной лавке.
Отдыхая как-то у родственников в Милуоки (штат Висконсин), Эсте познакомилась с бухгалтером Джозефом Лаутером, который начал ухаживать за юной красавицей. «Я помню, что он пообещал встретиться нескольким девушкам, но вспомнить смог только мой телефон. Вот он и стал мне звонить», — рассказывала она впоследствии. Вскоре они объявили о помолвке, а в январе 1930 года поженились по иудейскому обряду. В 1933 году у Лаутеров родился сын Леонард.
Но Эсте никогда не хотела быть просто женой и матерью. Она верила, что ее прекрасный крем может сделать ее богатой, и всеми силами старалась убедить в этом других. Когда хозяйка косметического салона сделала комплимент чудесной коже Эсте, та рассказала о чудесном креме не только ей, но и всем клиенткам салона, и к тому же провела первую в истории бесплатную презентацию, показав товар лицом и раздав всем желающим образцы крема. Крем и правда был на удивление хорош, и скоро женщины штурмовали салон, требуя продукцию миссис Лаутер, а еще через несколько месяцев крем с успехом продавался уже в нескольких салонах по всему Нью-Йорку. В 1933 году Эсте зарегистрировала фирму Lauter Chemists и разместила ее рекламу в телефонном справочнике.
Целевой аудиторией своей продукции Эсте видела успешных работающих женщин, которым необходимо выглядеть достойно, но не имеющих много времени на уход за собой. И Эсте предлагала им «красоту в 6аночке крема»: всего несколько минут утром и вечером, один крем, правильный макияж — и любая может стать прекрасной. Миссис Лаутер рассказывала о своем креме всем, кто готов был слушать, — на улицах, в метро, в магазинах и на автобусных остановках. Она заводила дружбу с коммивояжерами, разъезжавшими по стране и с распространителями косметики, дабы они помогали ей продавать ее товар. Постепенно она поднималась все выше и выше по социальной лестнице, в итоге оказавшись вхожей в высшие слои общества. Социальные условности всегда очень много значили в нью-йоркском свете, и Эсте изменила всю свою жизнь, дабы сойти там за свою.
Эсте без устали училась быть светской дамой: шлифовала манеры, избавлялась от акцента, посещала все выставки и премьеры, одевалась в лучших магазинах Нью-Йорка. По ее настоянию Джозеф сменил фамилию на Лаудер — так, по мнению Эсте, было благозвучнее. Она сама официально сменила имя на Эсте и придумала сказку о богатом детстве и знатных родителях из Европы. Эсте всеми силами старалась быть похожей на своих самых богатых и элегантных покупательниц, ибо верила: у своей будут покупать охотнее — и была права. Постепенно она превратилась в признанную светскую львицу, а вот семья оказалась почти заброшенной. В апреле 1939 года Эсте оформила развод с Джо и вместе с сыном уехала в Майами — самый дорогой курорт тех лет. Амбициозная и решительная, Эсте открыла представительство своей компании в шикарном отеле Roney Plaza, полном богатых клиентов, готовых тратить деньги на крем от миссис Лаудер.
Многие биографы объясняют флоридский период в жизни Эсте как стремление «нагуляться» — она вышла замуж слишком молодой, не знавшей ни ухаживаний, ни вечеринок, и теперь стремилась наверстать упущенное. Другие говорят, что Эсте хотела найти того самого принца, который мог бросить к ее ногам весь мир. Впрочем, все сходились на том, что и вечеринки, и поиск принца Эстe с успехом подчиняла своему главному делу — торговле красотой. Три года она разъезжала по курортным городкам, устраивая презентации косметики и очаровывая нужных людей, завязывая полезные знакомства и обрастая клиентами. Она сотрудничала с английским филантропом Джоном Майерсом, училась у Арнольда Люиса, президента и председателя International Flavors & Fragrances (IFF), тонкостям производства парфюмерии, и начала роман с исполнительным директором MGM Чарльзом Московитцем. Бизнес процветал, а вот принца все не было.
В этот момент серьезно заболел Леонард. Примчавшийся на помощь Джо Лаудер был таким преданным, таким любящим, что Эсте снова влюбилась. В декабре 1942 года они снова поженились, чтобы теперь действительно не расставаться до самой смерти — Джо скончался в 1983 году. Покорять мир было решено вместе.
Лаудеры решили всерьез заняться косметическим бизнесом: Эсте отвечала за разработку продукции и маркетинг, а Джо — за финансы, производство и управление. Первым делом Лаудеры купили помещение ресторана на Манхэттене и превратили обеденный зал в небольшой магазин, а кухню — в фабрику по производству косметики. Супруги лично варили крем, расфасовывали его, упаковывали и утром были готовы продавать клиентам то, что сделали за ночь. Бизнесу не помешало даже рождение у пары в декабре 1944 года второго сына, Рональда — уже через несколько месяцев Лаудеры основали фирму Estee Lauder, Inc.
Новая компания производила Creme Pack для жирной кожи, «Суперобогащенный универсальный крем», лосьон и очищающее масло — позже в ассортимент добавилась красная губная помада («Все любят красное», — говорила Эсте), бирюзовые тени для век (этот цвет, по мнению Эсте, лучше всего подчеркивал глубину взгляда), питательное молочко и пудра для лица, которую Эсте первой догадалась сделать телесного цвета. Удивительно, но до нее пудру делали только белой и розовой. Вся продукция выпускалась в фирменной упаковке знаменитого ныне цвета Lauder-blue: этот оттенок синего Эсте выбрала лично, посчитав, что он наилучшим образом впишется в интерьер любой ванной комнаты — а она специально заглядывала не в одну сотню ванных комнат.
Создав производство, Эсте стала задумываться о сбыте. Её предшественники на рынке продавали свои товары либо через сеть собственных салонов, как Элизабет Арден и Хелена Рубинштейн, либо через аптеки и магазины. Но все это не подходило амбициозной, но ограниченной в средствах Эсте: она хотела, чтобы ее марка ассоциировалась с роскошью и изысканностью, чтобы она воспринималась как дорогая, хотя была бы относительно доступной и для среднего класса. И Эсте сделала гениальный выбор: ее продукцию должны продавать дорогие роскошные универмаги, такие, как Saks Fifth Avenue.
Входившие в моду крупные универсальные магазины, предлагавшие дорогие товары в роскошной и комфортабельной обстановке, были специально созданы для того, чтобы в них было приятно покупать. Кроме того, в 1940-е годы некоторые магазины стали предоставлять своим клиентам кредит, что стимулировало импульсивные покупки. Эсте решила, что ее марка будет прекрасно смотреться в интерьере Saks, однако управляющий универмагом не поддался на уговоры напористой блондинки: он не был уверен, что его покупательницам нужна еще одна косметическая марка. Эсте приняла вызов: одни рассказывают, что заказ она получила после того, как с помощью своего крема улучшила цвет лица дочери владельца универмага, другие — что решающим аргументом послужили 80 наборов косметики, которые Эсте раздала на благотворительном вечере. Особый интерес вызвала помада, упакованная в необычные для того времени металлические контейнеры — дамы одна за другой подходили к Эсте с вопросом, где можно такое купить, она отсылала их в Saks, и управляющему ничего не оставалось, как сделать миссис Лаудер первый заказ на 800 долларов.
Место для своей продукции Эсте тоже выбрала с умыслом: две недели она провела у входа в магазин наблюдая, куда первым делом смотрят вошедшие. Оказалось, налево — именно там Эсте выбила себе место. Не имея денег на полноценную рекламную кампанию, Эсте сделала простой, но невероятно эффективный ход: всем клиенткам Saks были разосланы изящные открытки «Saks Fifth Avenue с гордостью представляет косметическую линию Estee Lauder. Спрашивайте в косметическом отделе».
Представляя свой бренд в Neiman Marcus, она сказала техасским слушателям в радио-интервью: «Начните (новый) год с новым лицом». Эта фраза оказалась настолько успешной, что сама Эсте Лаудер и ее дистрибуторы использовали ее как слоган на протяжении десятилетий в ежегодной предновогодней рекламной кампании.
Эсте лично обустроила витрину, сама обучала продавщиц, а нередко и вставала за прилавок, предлагая любопытным попробовать крем, помаду или пудру. Неудивительно, что первая партия товара разошлась в течение двух дней, и уже через несколько месяцев продукция Эсте продавалась во всех крупнейших универмагах Нью-Йорка, с успехом конкурируя с такими монстрами американской косметики, как Revlon или Charles of the Ritz, а к началу 1950-х годов стойки с косметикой от миссис Лаудер можно было встретить в лучших магазинах Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Детройта, Хьюстона и других крупнейших городов США.
К концу 1950-х годов бренд Estee Lauder был уже знакомым именем для покупателей универсамов и торговых центров. По словам Роберта Фиска, «компания становилась доминирующим фактором на косметическом рынке». «Линия Лаудер, — добавил он, — была третьим по счету косметическим брендом, уступая лишь Helena Rubinstein и Elizabeth Arden». Тысячи женщин приняли очарование бренда Estee Lauder — его сочетание явных продуктов и неявных ассоциаций с элегантностью и исследованиями потребителей. Эсте вышла на путь строительства одной из лидирующих американских косметических компаний. Секретами успеха Эсте были ее одержимость, безошибочное деловое чутье, потрясающая работоспособность, смелость, сила духа и уверенность в себе. Если она была убеждена в своей правоте, она не слушала ни бухгалтеров, ни юристов, неизменно добиваясь своего. «Меня было невозможно остановить — настолько сильна моя вера в то, что я продавала», — признавалась она.
Годами разъезжая по США в поисках новых рынков сбыта, она готова была экономить на еде и ездить автобусами, но перед клиентами неизменно появлялась безупречно причесанная, в ярком костюме от Мейнбочера — самого дорого и элегантного портного Америки — и искренне улыбающаяся каждому клиенту. Эсте внесла в косметический бизнес, да и просто в бизнес, столько нового, как никто и никогда до нее. Именно она придумала давать бесплатные образцы товара в подарок при покупке — конкуренты крутили пальцем у виска и называли её растратчицей, а Эсте лишь сказала: «Не стоит недооценивать стремление женщин быть красивыми», — и приобрела миллионы новых клиенток. Она делала бесплатный макияж, обучая женщин создавать красоту, и они покупали её продукцию и расхваливали её подругам. Эсте вернула в моду черно-белую рекламу — невероятно стильную и провокационную, — сэкономив таким образом на цветной печати.
Другой ее идеей стали подарки, прилагавшиеся к продуктам и формировавшие привязанность к бренду: женщины, покупавшие некоторое количество ее изделий, получали косметичку, наполненную образцами. Впоследствии такая стратегия продвижения стала общепринятой в мировой косметической индустрии. Уже в 1980-е годы в одном из интервью Лаудер заявила, что «если вам не удается продать, это не с продуктом что-то не так, а с вами». «Зелья, конечно, были хороши - но продавщица была лучше. Гораздо лучше», - комментировала ее успех бывший главный редактор журнала Vogue Грейс Мирабелла.
Еще одним прорывом Эсте стали ее первые духи Youth Dew — «Роса молодоcти», — выпущенные в 1953 году году. В то время духи в США были роскошью, их на свой вкус покупали мужья своим женам. A Youth Dew, выпущенные поначалу в виде масла для ванной, которое можно было использовать и как духи, стоили всего 8,5 доллара, их можно было попробовать при покупке — их запах был по-настоящему роскошным. Youth Dew стали первыми духами, которые американки стали покупать себе сами. Линия Youth Dew завоевала ошеломляющую популярность, и в течение почти 30 лет объем ежегодных продаж Youth Dew составлял 150 миллиона долларов. Также начала выпускаться мужская парфюмерная линия, что способствовало значительному расширению клиентской базы.
Эсте твердо верила в бесплатное распространение образцов. В начале 1950-х годов это было совершенно новым делом. Руководители косметических компаний в открытую смеялись над ее усилиями. Однако женщины подходили к стойке Эсте Лаудер получить бесплатный образец, узнавали больше о продуктах ее бренда и покупали то, что им было нужно, снова получая в придачу подарок. «Ничего у нее не получится, — открыто заявлял управляющий Charles of the Ritz, наблюдая за Лаудер, раздающей образцы своих продуктов в Lord & Taylor. — Она совершает растрату в собственном бизнесе». Однако эта стратегия продаж имела ошеломительный успех. Женщины подходили к стойке Эсте Лаудер, чтобы получить бесплатный образец, узнавали больше о продуктах ее бренда и покупали то, что им было нужно. Новаторство Лаудер в распространении бесплатных образцов и более поздняя стратегия продаж, основанная на приложении подарка к каждой покупке, которую также впервые реализовала Лаудер, создали возможности для поощрения импульсивных покупок и упрочили лояльность клиентов к бренду. «Люди стремились получить бесплатный образец, — объяснял Ленард Лаудер, — он им нравился, и они покупали его снова». Конкуренты начали копировать смелую идею. К концу 1960-х годов, большинство косметических фирм регулярно использовали стратегию подарка с покупкой для увеличения числа клиентов, а сама практика остается до сих пор важным маркетинговым инструментом для продвижения косметических товаров.
Эсте называла это единственным честным способом ведения дела, а на стремительно растущие доходы открывала все новые корнеры, бутики, научно-исследовательские лаборатории, приглашала специалистов-дерматологов и перекупала марки еще недавно насмехавшихся над ней конкурентов.
К тому же у нее уже появились союзники - жены сыновей Леонарда и Рональда, которых она не преминула приобщить к семейному делу. В отношениях с Эвелин и Айрин, которые обожали свекровь, Эсте сразу установила для себя принцип – «закрытый рот и открытый кошелек», чем заслужила любовь и уважение не только невесток, внучек, но и всех домочадцев, включая слуг. К слову, собственные сыновья обращались к ней не иначе как «миссис Лаудер». Чувство дома, уюта, семьи, которое присуще каждой женщине, она старательно культивировала в компании. «Мои служащие - моя семья», утверждала она, и рабочие места в офисах ее компании больше похожи на домашние кабинеты где-нибудь в загородном семейном коттедже.
В 1960 году Эсте вышла на европейский рынок: сначала она завоевала лондонский Harrod`s, а затем Эсте попробовала покорить Париж. Поначалу в Galleries Lafayette повторилась та же история, что когда-то была в Saks: менеджер заявил Эсте, что он не заинтересован в ее товаре. Тогда, как гласит легенда, миссис Лаудер вышла в торговый зал и непринужденно разбила об пол флакон с Youth Dew. Привлеченным шумом и дивным ароматом покупателям она заявила: «Это мои духи Youth Dew, а меня зовут Эсте Лаудер. Вы никогда не слышали моего имени?» Говорят, Париж сдался Эсте незамедлительно. Через десять лет продукция Эсте Лаудер продавалась в семидесяти странах. К 1965 году Лаудер вложила в свой бизнес 14 миллионов долларов.
В Европе Эсте, американку из низов, приняли за свою. Элегантная, утонченная, блестящая собеседница и щедрая меценатка, одетая в лучшие наряды от Chanel, Christian Dior и Yves Saint Laurent ярких цветов — одежде Эсте всегда отводила роль яркого обрамления женского лица, — миссис Лаудер подружилась с герцогиней Виндзорской, княгиней Монако и принцессой Анной — так же, как в США она дружила с Розой Кеннеди, Лорен Бэкол и Фрэнком Синатрой. Эсте всегда щедро раздавала образцы своей продукции друзьям-знаменитостям, актерам и манекенщицам, стараясь, чтобы ее продукция ассоциировалась с красотой, изысканностью и безупречным вкусом, но не забывая о том, что ее косметикой пользуются простые люди. В 1964 году Эсте Лаудер первой выпустила линию косметики для мужчин Агаmis, в 1968 году — гипоаллергенную линию Clinique, разработку которой она поручила редактору журнала Vogue Кэрол Филлипс и дерматологу Норману Орентреку. Косметика Эсте завоевывала популярность, пока сама миссис Лаудер громила конкурентов. Управляющие универмагами вспоминали, что она могла ворваться в торговый зал и начать сметать на пол чужие товары, ругаясь на тех, кто отвел ее продукции меньше места, чем полагалось по контракту.
Она ополчилась на Чарльза Ревзона, владельца Revlon, обвинив его в плагиате: «Половина разработок Revlon сделана в наших лабораториях!» За это Ревзон нередко позволял себе проходиться в адрес Лаудеров, намекая на излишнюю амбициозность Эсте и небогатый, по сравнению Revlon, ассортимент ее косметики. Верный Джозеф Лаудер порывался вызвать Ревзона на дуэль, но Эсте позволила: пока тот не воспринимал ее всерьез, он играл ей на руку, но стоит Ревзону взяться за нее по-настоящему — и ее фирма может не выстоять. Впрочем, в таких пикировках оба промышленника безусловно находили немалое удовольствие... Недаром Эсте признавалась: «Бизнес был для меня театром».
При всем размахе компания Эсте оставалась семейным бизнесом. Даже офисы больше напоминали гостиные, а отношения с рабочими были нетрадиционно личными. Когда Эсте из-за возраста стало тяжело самой управлять всей компанией, она передала бразды правления сыну Леонарду. На компанию работали даже внуки Эсте. Для нее семья всегда была важнее всего. Когда президент Никсон в знак благодарности за помощь в избирательной кампании предложил ей пост посла в Люксембурге, Эсте отказалась покинуть США, заявив, что семья и дети ей дороже почетного назначения. Леонард, став генеральным директором, за 13 лет увеличил объем продаж компании в четыре раза. К концу века на 18 ее брендов приходилась половина объема продаж косметики в универмагах США.
Неизменно любезная, обаятельная и деловитая, Эсте обладала редкой страстью и решительностью. «Вы никогда не сможете сказать ей «нет», и в этом также один из секретов ее успеха», - вот слова ее компаньонов. И покупателя, и конкурента она брала в плен, заставляя его сдаться раньше, чем он поймет, что произошло. Несмотря на подступающую старость, Эсте не сдавалась, утверждая: «Конечно, годы играют против меня. Но на моей стороне играю я сама - и неизвестно, чья возьмет!» Она отводила своей одежде функцию обрамления редкого цветка и даже на официальных мероприятиях могла появиться в туалетах сногсшибательно ярких тонов. При этом Эсте не терпела никакой шумихи вокруг своего имени. Одним из последних достижений фирмы под ее руководством стал прорыв на советский рынок: в 1981 году ее продукция появилась на прилавках магазинов Москвы, Ленинграда и Киева. Через восемь лет, в 1989 году, достижение удалось закрепить: в Москве открылся фирменный магазин Estee Lauder.
Миссис Лаудер даже в старости оставалась необычайно преданной своему делу, без устали разъезжая по миру и лично контролируя фабрики и магазины на пяти континентах. Она отошла от дел лишь в 1995 году. К этому времени она была признана самой влиятельной деловой женщиной США, одной из значительнейших деловых персон мира, ее заслуги были оценены несколькими десятками престижнейших наград «за вклад в экономику и принесение радости женщинам», включая орден Почетного легиона, а ее состояние превышало 5 миллиардов долларов. Начав в тяжелые времена Великой депрессии, она буквально из ничего создала настоящую империю. Она дарила женщинам красоту и молодость. Она изменила себя и весь мир, оставшись при этом самой собой.
В своей книге Лаудер предостерегала начинающих предпринимательниц от ожидания легких побед: «Величайшим из всех мифов является тот, который обещает формулу мгновенного успеха. Я взвалила на себя непосильную ношу. Была постоянная работа, пристальное внимание к мелочам, недосыпание, боли в сердце». Но у создательницы косметической империи была своя формула успеха или свод правил ведения процветающего бизнеса.
1. Главное — правильно выбрать место
2. Не пишите гневных писем
3. Не жалейте овса для лошадей
4. Всегда сохраняйте свой имидж
5. Следите за конкурентами
6. Разделяй и властвуй
7. Учитесь говорить «нет»
8. Доверяйте своему внутреннему голосу
9. Закон жесток, но это закон
10. Признавайте свои ошибки
11. Записывайте все
12. Нанимайте лучших специалистов
13. Преодолевайте препятствия
14. Предоставляйте кредиты всегда, когда это возможно
15. Хорошо обучайте продавцов
Эсте Лаудер всегда подчеркивала важность ухода для женщин за внешностью: «Главное для каждой женщины — это установить порядок или режим ухода за кожей и неуклонно ему подчиняться. Этот порядок не должен быть сложным: всего несколько минут утром и вечером. Прежде всего, женщина должна обращать внимание на содержание кожи в абсолютной чистоте и обеспечивать ее питательными веществами. Под этим я имею в виду использование высокопитательных кремов и увлажняющих составов, которые предупреждают высыхание кожи, как днем, так и ночью. Коже нужен постоянный приток влаги, и добиться этого совсем не трудно».
При этом Эсте всегда шутила над своим возрастом: «Конечно, годы играют против меня. Но на моей стороне играю я сама — и еще неизвестно, чья возьмет!» Она дожила до 97 лет, скончавшись 24 апреля 2004 года в кругу семьи. | | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 763 300
Зашло на УРА!
Илона, Илона – жопа из картона.
[/font]
