| | | |  |
 Саблин Валерий Михайлович
Офицер Балтийского флота, поднявший восстание на БПК «Сторожевой»
В ночь с 8 на 9 ноября 1975 года, в Риге на большом противолодочном корабле «Сторожевой», входившем в состав Балтийского флота Советского Союза, произошло заранее подготовленное выступление военных моряков. Оно было быстро подавлено, а его организатор и руководитель, морской офицер в третьем поколении, капитан 3 ранга Валерий Саблин расстрелян.
Это беспрецедентное в истории СССР и его военного флота событие было вполне сопоставимо с выступлениями балтийских и черноморских моряков в царской России в 1905 году, происходившими в Кронштадте, на броненосце «Потемкин», а потом и в Севастополе под руководством флотского лейтенанта П.П.Шмидта против существовавшего тогда режима власти. О взбунтовавшемся в праздничные дни советском военном корабле по решению партийно-государственной верхушки во главе с Брежневым никто из рядовых граждан Страны Советов не должен был ничего знать. Это указание старательно выполнялось соответствующими советскими органами, бдительно охранявшими покой властей и существовавшую в то время государственную систему.
Вокруг всего, что было связано с событиями на «Сторожевом», сотрудниками КГБ была создана плотная стена секретности, позволившая властям длительное время скрывать правду. В том числе и тот факт, что с целью пресечения бунта на корабле против его экипажа, состоявшего из советских граждан, были применены боевые средства поражения, а непосредственные исполнители акции были награждены боевыми орденами.
К вечеру 10 ноября 1975 года многим офицерам ВМФ стало известно о происшедших накануне событиях. Экипаж военного корабля, участвовавшего в морском параде 7 ноября в Риге, вышел из повиновения флоту и при попытке выйти в море был силами авиации и флота остановлен и задержан. В последующие дни информация пополнилась новыми подробностями: поврежденный корабль был отбуксирован в Ригу и поставлен на ремонт. Его взбунтовавшаяся команда, во главе которой стоял замполит корабля, была арестована и отправлена в Москву, а в военно-морских частях Рижского гарнизона сотрудники КГБ вели поиск сообщников. Скрыть полностью факт случившегося ЧП в Риге было невозможно, ибо невольными свидетелями связанных с ним событий стали сотни людей.
Информация постепенно накапливалась, но все же была недостаточной для того, чтобы получить ответ на вопрос - какова была цель выступления моряков? По официальной версии, изменник замполит поднял экипаж на бунт с целью захвата боевого корабля и угона его в Швецию — по аналогии с другой наделавшей много шума в ВМФ СССР скандальной историей, когда в конце 1950-х годов при стоянке в одном из польских портов командир балтийского эсминца Артамонов сбежал на своем командирском катере с любовницей-полькой в Швецию, переправившись с южного берега Балтийского моря на один из ее островов. Там он попросил политического убежища. Потом, перебравшись в США, выдал все военные тайны, что знал. Впоследствии Артамонов преподавал в американской военной академии и одновременно работал военным комментатором на одном из «голосов». При этом старшина его катера не последовал примеру своего командира, а потребовал от шведских властей возврата на Родину.
Всячески поддерживаемая властями, а поэтому ставшая известной версия с «предателем замполитом», подбившим экипаж большого ракетоносного корабля на попытку бегства в Швецию, была принята за достоверную, Саблин был осужден в военной среде. Замполиты и прочие политработники никогда не пользовались большим авторитетом и любовью личного состава, а созданная властями вокруг дела Саблина стена умолчания много лет не пропускала никакую другую информацию о нем в гражданскую часть общества. Но позже, благодаря участникам событий на «Сторожевом» и другим лицам, в той или иной степени причастных к ним, а также некоторым открытым документам была восстановлена реальная картина происходившего.
Накануне празднования 58-й годовщины Октябрьской революции в устье реки Даугавы вошли боевые корабли Краснознаменного Балтийского флота, которые должны были принимать участие в военно-морском параде. Среди кораблей различных классов, расставленных на парадных швартовных бочках от Понтонного моста и до траверза Рижского морского торгового порта, выделялся своими внушительными размерами и мощным вооружением надводный корабль с бортовым номером «500». Он стоял вторым после головной подводной лодки в парадном строю. Это был один из новых крупных многоцелевых кораблей, всего два года как построенный в Балтийске и предназначенный главным образом для борьбы с подводными лодками вероятного противника. По советской классификации и терминологии большой противолодочный корабль, или сокращенно БПК «Сторожевой», а по натовской — легкий крейсер типа «Буревестник». Его водоизмещение доходило до 4000 тонн, длина корпуса составляла 123,5 метра, ширина — 14 метров, осадка — 7 метров.
БПК «Сторожевой» прибыл в Ригу для участия в морском параде из Балтийска, куда перед этим прибыл с Северного флота. После праздников корабль должен был встать в док в Лиепае, в связи с чем весь штатный боекомплект к мощному вооружению (за исключением стрелкового оружия для экипажа) был сдан на временное хранение в береговые склады. За два года в составе ВМФ СССР «Сторожевой» много времени находился в плаваниях, в том числе и в тропических широтах, теплая вода которых способствует ускоренному обрастанию днища корпуса корабля морскими ракушками, что приводит к снижению скорости хода. «Сторожевому» довелось нести боевую службу и в Средиземном море, и в Атлантическом океане. Пробыв два месяца на Кубе, он совершил переход в Североморск. Там он на «отлично» выполнил учебную ракетную стрельбу, заслужив благодарность командующего Северным флотом.
Душой экипажа БПК «Сторожевой» был заместитель командира корабля по политической части, строевой офицер, капитан 3 ранга Валерий Саблин. На других кораблях замполитами, как правило, служили кадровые политработники, редко уважаемые на флоте за слабую военно-морскую подготовку: мало кто из них мог самостоятельно управлять кораблем, нести ходовую вахту, использовать сложное корабельное вооружение и технику. Их основным преимуществом было наличие партбилетов, в обязанности же входило отражать в политдонесениях настроение и поведение окружающих. Они были своего рода «серыми кардиналами» на кораблях и в частях, без участия которых не принималось ни одного решения. Саблин был в их среде «белой вороной».
Валерий Саблин родился 1 января 1939 года в Ленинграде. Его отец капитан первого ранга Михаил Саблин всю войну прослужил на Северном флоте, его высоко ценил и уважал тогдашний командующий флотом адмирал Головко. Соответствующим образом воспитывались трое сыновей Саблина: старший Борис, средний Валерий и младший Николай. Братья готовились стать моряками, но одного подвело здоровье, другой выбрал профессию военного инженера, и отцовскую мечту осуществил лишь Валерий. В 1956 году он поступил в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. Там он получил общее высшее образование и специальность корабельного артиллериста. После окончания училища лейтенант Саблин начал офицерскую службу в 1960 году в Севастополе, на эскадренном миноносце «Ожесточенный». Там он командовал группой управления артиллерийским огнем, затем — огневым дивизионом. Служил он очень добросовестно, о чем говорили многочисленные благодарности командования. Однако первое повышение в звании было для него задержано почти на год. Причиной стало письмо Саблина главе партии и государства Хрущеву. В письме Саблин излагал свои мысли насчет чистоты партийных рядов. Он писал как коммунист, имеющий право обращаться в любую партийную инстанцию. На практике все обернулось жестким внушением. Его старший брат Борис рассказывал: «Отца Валерий боготворил. Но спорил с ним нещадно. Доказывал, что нельзя так жить, как жила тогда страна. Бывало, соберемся за столом: отец со своим братом и мы с Валерой. Все четверо — военные люди, офицеры. А понимание ситуации — разное. Они люди своего времени, мы своего. Причем если в дискуссиях я брал эмоциями, то Валерий четко аргументировал: что, как и почему идет в нашей жизни наперекосяк».
Братья Саблины: Борис, Валерий и Николай. 1974 год.
В ходе службы Саблин не раз побывал в дальних походах, что дало ему богатый практический опыт в морском деле и принесло авторитет среди личного состава. Он девять лет прослужил на строевых должностях на надводных кораблях Северного и Черноморского флотов. В академию он ушел в 1969 году, будучи капитан-лейтенантом, помощником командира сторожевого корабля. В его тогдашней аттестации записано: «Корректен и аккуратен, чуток к семье и родным. Отзывчив на чужую беду».
Еще один рассказ принадлежал А.И.Лялину, бывшему однокашнику Саблина по училищу: «Валерия мы называли совестью курса. Не подумайте, что он был занудой из породы завзятых отличников. Нет, он был очень живым, веселым — и в то же время очень твердым в принципах. Не вилял, не ловчил. Начальство его ценило. Он быстро стал командиром отделения, одним из первых в нашем потоке вступил в партию — еще на четвертом курсе. Мы выбрали его секретарем факультетского комитета комсомола...»
Решение Саблина поступить в Военно-политическую академию стало результатом многолетних раздумий о положении в стране. Хорошие слова, произносимые руководителями на съездах и собраниях, не подкреплялись такими же делами. Процветала коррупция и семейственность среди власть имущих. Коммунистическая партия, членом которой он стал в 1960 году, еще не будучи офицером, в искреннем стремлении активно участвовать в построении общества свободы, равенства и счастья для всех, реально предоставляла возможности только узкому кругу «избранных» из числа партийно-государственных чиновников и их родственников. Все это возмущало его и вызывало стремление искать ответы на многочисленные вопросы в трудах классиков марксистско-ленинского учения и других философов. В Военно-политической академии он намеревался лично разобраться в лабиринтах философских трактатов с тем, чтобы сравнить реальные дела в стране с их постулатами и найти свое место в борьбе против несправедливостей, обусловленных, по его убеждению, некомпетентностью, конъюнктурной и идеологической «зашоренностью» тогдашнего руководства СССР. За годы раздумий в ходе обучения в академии и жизни в Москве он пришел к окончательному выводу о порочности существующей системы власти. Зная, что подобными настроениями охвачены не только многие его сослуживцы и моряки тех кораблей, на которых он плавал ранее и во время академической практики, проходившей на разных флотах, но и немалая часть людей «на гражданке», Саблин принял твердое решение: предпринять при подходящем стечении обстоятельств конкретные шаги против правящего режима.
Его мысли и намерения нашли свое отражение в разработанной им программе переустройства общества, состоявшей почти из тридцати пунктов. С ней Саблин собирался выступить перед общественностью и руководством Советского Союза. Содержание этой программы позволило впоследствии Военной коллегии Верховного суда СССР признать Саблина виновным в том, что он «длительное время вынашивал замыслы, направленные на достижение враждебных советскому государству преступных целей: изменение государственного и общественного строя, замену правительства». Но Саблин выступал не против Советской власти, а против партийно-государственной верхушки, обеспечившей за счет народа себе и своим близким, а также обслуживавшим их структурам «жизнь по потребностям». Он был против некомпетентности и безответственности лиц, принимающих государственные решения, и грубых просчетов правительства, против коррупции в эшелонах власти. Против незаслуженных награждений Брежнева и других руководителей страны, получавших звания Героев Советского Союза и Соцтруда к разного рода юбилеям, что вызывало ропот и раздражение большинства народа, особенно военных и фронтовиков. В то же время Саблин был за многопартийность, свободу слова и дискуссий, изменение порядка выборов в партии и стране, за другие демократические преобразования в обществе. Его тревожила утрата среди военных такого понятия, как офицерская честь, а также непомерное чинопочитание... Саблин выступал против всего того, чему большинство наших сограждан являлось немыми свидетелями много лет и, к сожалению, продолжает иметь место и в теперешней нашей жизни.
В 1973 году капитан 3 ранга Саблин с отличием окончил Военно-политическую академию, где его фамилию выбили золотыми буквами на мраморной доске среди лучших выпускников, и получил назначение замполита на новый БПК «Сторожевой». Там он вскоре (в полную противоположность командиру корабля капитану 2 ранга Потульному, прозванному среди моряков Графом) завоевал непререкаемый авторитет у экипажа. Его уважали за простоту и доступность, за знание морского дела, за постоянное отеческое внимание к нуждам моряков, за заботу о быте и досуге. Проводя партийную политработу, Саблин находил новые, понятные и удобные всем формы. Даже «наглядная агитация» была в его экипаже не формальной — в ленкаюте «Сторожевого» висел плакат: «...Каждый должен чувствовать свою независимость для того, чтобы он мог утверждать начала справедливости и свободы, не будучи вынужденным предательски приспособлять их к обстоятельствам своего положения и к заблуждениям других людей...» (из «Рассуждений о политической справедливости» Годуина Годвина). В момент подавления бунта матрос-первогодок из экипажа «Сторожевого» сообразил этот плакат снять и спрятать, чтобы он не был «вещдоком», а впоследствии переслал его родным Саблина.
В ходе исполнения своих обязанностей и освоения корабля, во время несения боевой службы и в дальних походах Валерий Саблин постепенно знакомил некоторых членов экипажа со своими воззрениями и планами переустройства общества в СССР и находил среди них единомышленников. Служба у новоиспеченного замполита шла успешно — одним из первых в ВМФ страны в апреле 1975 года он был награжден только что введенным престижным орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени. Предполагалось завидное для многих выдвижение на должность замполита одного из самых крупных тогда советских надводных кораблей — тяжелого авианесущего крейсера. К этому времени у Саблина возникла идея использовать новейшие технические возможности корабельных средств радиосвязи в качестве трибуны, а сам корабль как свободную, не зависимую ни от каких властей территорию, с которой можно было бы подать сигнал к началу перемен в стране. В том, что этот сигнал подхватят, Саблин и его сообщники не сомневались.
Вскоре после прихода «Сторожевого» из Североморска в Балтийск корабль, сдав весь свой боезапас перед докованием на склады, получил задание принять участие в морском параде 7 ноября в Риге. В расчете на то, что факт отсутствия на корабле боеприпасов будет ясно свидетельствовать о сугубо мирных намерениях экипажа и не вызовет противодействия сил флота, Саблин решил использовать этот благоприятный, по его мнению, момент для начала практических действий. И вместе со своими сообщниками назначил время выступления против режима — 8 ноября, как в 1905 году в Кронштадте и в 1917 году в Петрограде.
Первый день праздничных мероприятий в Риге прошел так, как планировали местные власти: состоялся сухопутный парад береговых частей и морской парад военных кораблей, украшенных флагами расцвечивания днем и огнями иллюминации ночью. Наступил вечер 8 ноября. В 21.40 на «Сторожевом» по внутрикорабельной связи был объявлен сигнал «Большой сбор», офицеры собрались в мичманской кают-компании, командир «Сторожевого» Потульный был изолирован от экипажа, ему Саблин оставил письмо, где объяснял мотивы выступления моряков: «...мы не предатели Родины, а наше выступление носит чисто политический характер. Надо разбудить народ от политической спячки!..» К матросам и старшинам, выстроившимся на нижней артиллерийской палубе в корме корабля, Саблин обратился с краткой речью (более подробное выступление было записано на магнитофонные ленты и несколько раз за ночь передано по внутрикорабельной трансляции. До этого записи неоднократно прослушивались близкими ему членами экипажа). Вот фрагменты из них, впоследствии представленные на суде: «...Напряженно и долго думая о дальнейших действиях, принял решение: кончать с теорией и становиться практиком. Понял, что нужна какая-то трибуна, с которой можно было бы начать высказывать свои свободные мысли о необходимости изменения существующего положения дел. Лучше корабля, я думаю, такой трибуны не найдешь. А из морей лучше всего — Балтийское, так как находится в центре Европы... Никто в Советском Союзе не имеет и не может иметь такую возможность, как мы, — потребовать от правительства разрешения выступить по телевидению с критикой внутреннего положения в стране...»
«...Всем! Всем! Всем! Товарищи, прослушайте текст выступления, с которым мы намереваемся выступить по радио и телевидению. Наша цель — поднять голос правды... Наш народ уже значительно пострадал и страдает из-за своего политического бесправия... Только узкому кругу специалистов известно, сколько вреда принесло и приносит волюнтаристские вмешательства государственных и партийных органов в развитие Вооруженных Сил и экономику страны, в решение национальных вопросов и воспитание молодежи... Предполагается, что, во-первых, нынешний госаппарат будет основательно очищен, а по некоторым узлам — разбит и выброшен на свалку истории, так как глубоко заражен семейственностью, взяточничеством, карьеризмом, высокомерием по отношению к народу. Во-вторых, на свалку должна быть выброшена система выборов, превращающая народ в безликую массу. В-третьих, должны быть ликвидированы все условия, порождающие всесильность и бесконтрольность гос- и партаппарата со стороны народных масс...»
«...Мы твердо убеждены, что необходимость изложить свои взгляды на внутреннее положение в стране, причем чисто критического плана по отношению к политике Центрального Комитета КПСС и Советского правительства, имеется у многих честных людей в Советском Союзе...»
Саблин довел до моряков и план действий: «Сторожевой» идет в Кронштадт, а потом в Ленинград — город трех революций, с тем, чтобы начать там новую, четвертую революцию по исправлению допущенных руководством страны многих ошибок. Выступление «Сторожевого» должно было найти поддержку военных моряков в Кронштадте и Ленинградской военной-морской базе, а также у трудящихся ленинградских заводов и предприятий, перед которыми Саблин, добившись у правительства страны права выступить по телевидению, намерен изложить свои взгляды. В заключение своего выступления Саблин подчеркнул строгую добровольность членов экипажа «Сторожевого». Те, кто не хотел принять участия в этих действиях, могли сойти на берег на корабельном катере. Но таких среди матросов и старшин корабля не нашлось — все единодушно поддержали его призыв.
Примерно с таким же обращением Саблин обратился к сверхсрочникам и офицерам корабля. Среди них его поддержали не все: почти половина присутствовавших отказалась принять участие в акции. Им корректно предложили перейти в одно из нижних, изолированных помещений корабля, который вскоре начал готовиться к выходу в море. Одному из офицеров-механиков, являвшемуся нештатным секретарем комитета ВЛКСМ корабля, — Фирсову удалось тайком перебраться на соседнюю флагманскую подводную лодку и сообщить ее командиру о бунте на БПК. Это позволило быстро поставить в известность местное и флотское вышестоящее военное начальство и принять срочные меры по пресечению восстания.
За полночь 9 ноября «Сторожевой», управляемый Саблиным, начал движение на выход из устья Даугавы. Вслед за ним с расчехленными орудиями и пулеметами двинулись сторожевые пограничные корабли, которых уже известили о ЧП. Экипаж «Сторожевого», несмотря на отсутствие ряда ключевых офицеров и старшин, действовал четко и слаженно, обеспечивая кораблю непростое маневрирование в темноте по руслу реки. На запрос пограничников, переданный светограммой (ратьером), о цели выхода корабля в море, был получен ответ: «Мы не изменники, идем в Кронштадт». Вскоре «Сторожевой» в сопровождении пограничных катеров прошел устье Даугавы и вышел в Рижский залив, взяв курс на север, к Ирбенскому проливу.
Впоследствии суд, отрабатывая по указанию сверху версию измены Родине, обвинил Саблина в том, что раз он вел «Сторожевой» на выход из Рижского залива через Ирбенский пролив (т.е. на северо-запад), то, следовательно, держал курс на Швецию. Действительно, теоретически кратчайшее направление на Кронштадт — строго на восток, через Моондзундский пролив. Но практически этот курс был весьма опасен для такого крупного корабля, каким был «Сторожевой», из-за узких мест, мелей и банок у сотен островов Моондзундского архипелага. К тому же на корабле не было штурмана. Его обязанности, как и отсутствовавшего старпома, исполнял Саблин. Не было на «Сторожевом» и необходимых для прохода Моондзундским проливом специальных навигационных документов. К тому же Саблин знал, что его корабль во время плавания по этому маршруту вполне могла обстрелять береговая артиллерия, а также береговые ракетные установки. Да и остановить корабль в узких местах, перегородив ему путь другими кораблями, было несложно. Поэтому для «Сторожевого» курс из Рижского залива на Кронштадт лежал только на cеверо-запад через Ирбенский пролив — в открытое море, по рекомендованному для таких кораблей фарватеру.
Тем временем ошеломляющее известие о бунте на БПК «Сторожевой» дошло до Калининграда, где находилось командование Балтийским флотом, и до Москвы. Да и Саблин, выведя корабль в море, направил тогдашнему Главнокомандующему ВМФ СССР Горшкову кодированную радиограмму, где было сказано: «Сторожевой» не изменял ни флагу Родины, ни ей самой, следует в Ленинград с целью добиться возможности выступить по телевидению с обращением к трудящимся Ленинграда и страны, а также приглашает на свободную территорию корабля членов правительства и ЦК партии для изложения им конкретной программы с требованиями справедливого социального переустройства общества».
Саблин написал речь, которую планировал передать по радио по прибытию в Ленинград. Но речь вышла в эфир, как только корабль вышло из Риги. Покинув порт, Саблин приказал передать это обращение с судовой рации на длинных волнах, так, что ее могли услышать простые люди. Но радист испугался выдать эту речь в открытый эфир. И послал ее только на специальных волнах; и ее смогли прочитать только вышестоящие командиры Саблина. Саблина, таким образом, никто не услышал. Рабочие, для которых предназначалась эта речь, так ее и не услышали.
Леонид Брежнев был разбужен среди ночи и проинформирован о сложившейся ситуации. О событии было доложено и членам политбюро. О настроениях царивших в Кремле можно только догадываться. Брежнев предполагал разные возможности. В 4.00 адмирал Балтийского Флота был разбужен, и получил приказом объявить на флоте боевую тревогу. Приказы ему шли непосредственно от Брежнева, который приказал найти «Сторожевой» и остановить или потопить его. Командующий сомневался в намерениях восставших. Они действительно идут на Ленинград или стремятся уйти в Швецию? Ленинград находится в 300-х километрах к северо-востоку от Риги, что бы прийти туда, корабль должно обогнуть эстонские острова Сааремаа и Хийумаа, для этого надо взять курс на Стокгольм, и после повернуть на восток в Финский залив.
По командам из Москвы и Калининграда с Лиепайской военно-морской базы по боевой тревоге к «Сторожевому» была направлена большая группа военных кораблей разных классов — от подводных лодок до торпедных катеров. В том числе корабли с морскими десантниками. Сообщение о восстании на «Сторожевом» было получено в ночь на 9 ноября и руководством страны, которое отдало приказ: «Остановить взбунтовавшийся корабль. При продолжении плавания обстрелять или разбомбить и потопить!» Первыми это распоряжение получили пограничные корабли, сопровождавшие «Сторожевой». На БПК было передано требование: «Остановить движение! В противном случае корабль будет обстрелян и уничтожен...» Следом была получена радиограмма командующего Балтийским флотом: «Из Ирбена вас не выпустим. При неподчинении — уничтожим!..» По наружной громкоговорящей связи Саблин объяснил морякам-пограничникам свои намерения. Выслушав его, они не стали применять оружие против безоружного корабля.
Утром 9 ноября его применила авиация. По боевой тревоге в Прибалтийском военном округе были подняты авиационные полки в Тукумсе и Румбуле возле Риги. В воздух взлетела эскадрилья из 12 истребителей-бомбардировщиков с полным боекомплектом авиабомб, подвесных ракет и снарядов к авиационным пушкам. Остальные эскадрильи находились в полной боевой готовности. Летчики Тукумского авиаполка (правда, под сильным давлением командования) в точности выполнили полученный приказ, сделав несколько боевых заходов — друг за другом — звеньями из трех самолетов. Бомбы и снаряды ложились по курсу перед носом мятежного корабля и вдоль кормы с высоты всего 300—400 метров. Саблин все это время находился на ходовом мостике и старался маневрированием вывести корабль из-под бомбовых ударов и обстрела авиационными пушками. Но вскоре взрывы повредили рулевое устройство и часть обшивки корпуса «Сторожевого». Корабль сбавил ход, задымил, свернул с курса и стал циркулировать на месте. Позже за успешное выполнение задания и ювелирное бомбометание летчики впоследствии получили ордена. К этому времени Саблин был ранен в ногу командиром корабля Потульным, освобожденным из-под ареста группой одумавшихся и сумевших вооружиться моряков. Арестовав раненого Саблина, Потульный вступил в командование и застопорил ход. К остановившемуся «Сторожевому» подошли с обоих бортов корабли с морскими десантниками из группы захвата. Устрашающе стреляя в воздух из автоматов, вооруженные десантники высадились на палубу и стали прочесывать внутренние помещения, выводя экипаж наверх. Подошли и другие преследовавшие корабли, взяв «Сторожевой» в плотное кольцо. Вскоре на палубу в наручниках вывели арестованного Саблина, бледного от потери крови, нервного напряжения и бессонной ночи, хромавшего. Два моряка в окружении десантников осторожно, поддерживая под руки, повели его к трапу. На остановленном корабле после грохота выстрелов и взрывов, рева самолетов и шума машин воцарилась гробовая тишина, что подчеркивало жуткую торжественность происходившего. Моряков экипажа-бунтаря вывели и под охраной построили на верхней палубе. Кто-то из десантников что-то пробурчал в адрес Саблина. Один из матросов, помогавших идти своему раненому командиру, обернулся и громко, отчетливо, так, чтобы услышали все, произнес: «Запомните этого человека на всю жизнь! Это настоящий командир, настоящий офицер советского флота!..» Перед спуском по трапу на стоявший у борта катер Саблин, обратившись к морякам «Сторожевого», сказал: «Прощайте, ребята! Не поминайте лихом!..»
Остальные моряки «Сторожевого» партиями на кораблях были доставлены в Ригу и размещены в береговых казармах, офицеры были размещены отдельно. Работники КГБ, в том числе - прибывшие из Москвы, немедленно приступили к допросам. На следующий день с Саблиным лично беседовали прибывшие в Ригу Главком ВМФ адмирал флота Советского Союза Горшков, начальник Главного политического управления СА и ВМФ СССР генерал армии Епишев, сопровождавший их начальник Политуправления ВМФ адмирал Гришанов, с одним из сыновей которого Саблин вместе учился в училище имени Фрунзе. Все бунтовщики со «Сторожевого» в наручниках были отправлены самолетами в Москву. Саблина сопровождали два «особиста». При этом он был без наручников и опирался на костыль.
Вскоре «Сторожевой» был поставлен на ремонт в Лиепае, где его подремонтировали, а потом перевели в другой класс кораблей. Ему сменили название, тактический и бортовой номера, а также большую часть команды и перегнали на Тихоокеанский флот. Со всех кораблей, участвовавших в пресечении бунта, «особистами» были собраны вахтенные журналы. Через неделю они были возвращены, но без листов, на которых имелась какая-либо информация о происходившем 8—9 ноября 1975 года. Не было издано ни приказов, ни директив, зато было полное молчание везде и всюду. Кроме того, фамилия Саблина была стерта с доски отличников Военно-политической академии имени Ленина.
В Москве, в Лефортове в условиях строжайшей секретности началось следствие и выяснение всех обстоятельств ЧП. Саблин сразу взял всю вину на себя, никого не назвав своими сообщниками. А таковые скорее всего были у него не только на «Сторожевом» (в том числе и отсутствовавшие по разным причинам в момент выступления), но и на других кораблях. В частности в Кронштадте, в соединении строившихся и ремонтирующихся кораблей. В целях конспирации их фамилии Саблин не раскрывал даже своим товарищам по выступлению. Следователи КГБ всеми способами старались выбить из моряков нужный им компромат. И зачастую достигали своего. Ведь перед всеми подследственными первые два месяца висела самая страшная статья — измена Родине. Потом статью изменили на «групповое неповиновение» для большинства, «выявив» лишь одного активного сообщника Саблина — матроса А. Н. Шеина. Он был привлечен к суду и получил 8 лет тюрьмы. Остальных постепенно выпустили на свободу, взяв подписку о неразглашении того, что произошло на «Сторожевом». Многих старшин и офицеров разжаловали, часть — уволили. Демобилизовали и многих матросов.
БПК «Сторожевой»
Следствие по делу о бунте на «Сторожевом» продолжалось несколько месяцев, но с самого начала Саблину были предъявлены обвинения в измене Родине (попытка угнать боевой корабль за границу), которые он категорически отверг. Их абсурдность представлялась ему очевидной: зачем надо было дожидаться прихода «Сторожевого» в Ригу, чтобы оттуда угнать корабль без боеприпасов, если это можно было проще и с гораздо большим эффектом (переход на сторону США новейшего ракетоносного корабля со всем экипажем и полным боекомплектом на борту!) осуществить при стоянке на Кубе? Вот выдержки из документа, длительное время хранившегося в «Особой папке» ЦК КПСС и позже рассекреченного: «Совершенно секретно». ЦК КПСС: Комитетом Гос. безопасности заканчивается расследование уголовного дела по обвинению капитана 3 ранга В.М.Саблина и других военнослужащих — участников преступной акции 8—9 ноября 1975 года на большом противолодочном корабле «Сторожевой» (всего — 14 человек. — О. Б.). Установлено, что организатор этого преступления Саблин, попав под влияние ревизионистской идеологии, на протяжении ряда лет вынашивал враждебные взгляды на советскую действительность. В апреле 1975 года он сформулировал их в письменном виде, записал на магнитофонную ленту, а во время событий на «Сторожевом» выступил с антисоветской речью перед личным составом. Политическая «платформа» Саблина включала набор заимствованных из буржуазной пропаганды клеветнических утверждений об «устарелости» марксистско-ленинского учения и «бюрократического перерождения» государственного и партийного аппарата в СССР и призывы к отстранению КПСС от руководства обществом, к созданию новой «более прогрессивной» партии. Весной 1975 года он разработал детальный план захвата военного корабля, который намеревался использовать как «политическую трибуну» для выдвижения требований об изменении государственного строя в СССР и борьбы с Советской властью. Он организовал и осуществил самовольный угон большого противолодочного корабля за пределы советских территориальных вод. Эти его действия квалифицированы как измена Родине...» Под документом стояли подписи председателя КГБ Андропова, Генерального Прокурора Руденко, министра обороны Гречко и председателя Верховного Суда СССР Смирнова. А на его полях были четко видны росписи Брежнева, Суслова, Пельше и других членов тогдашнего высшего партийного руководства СССР по результатам поименного голосования за смертный приговор Саблину. Все «за». Все было в точности так, как это бывало при Сталине в тридцатые годы.
Но окончательно судьба Саблина формально должна была решиться на суде. И Верховный Суд СССР ее послушно решил: военная коллегия в составе председателя генерал-майора юстиции Г.И.Бушуева, народных заседателей генерал-майора инженерных войск Б.В.Козлова и генерал-лейтенанта И.С.Цыганкова (моряков в состав суда не включили) при секретарях полковнике М.В.Афанасьеве и служащем СА В.С.Кузнецове, с участием государственного обвинителя старшего помощника Главного Военного Прокурора генерал-майора юстиции В.С.Шантурова и защитников адвокатов Л.В.Аксенова и Л.М.Попова на своем заключительном закрытом заседании 13 июля 1976 года точно исполнила все формальности. Незадолго до этого Саблину разрешили первое и последнее пятиминутное свидание с женой и малолетним сыном. Они едва узнали его, похудевшего, с выбитыми передними зубами, с потускневшими, ввалившимися, но по-прежнему голубыми глазами. Измученного, но не сломленного. Надеявшегося на торжество справедливости. Старавшегося подбодрить их. Даже проститься с родными ему как следует не дали: короткое, по сути дела, предсмертное, свидание закончилось без объятий, с прощальными поцелуями через широкий тюремный стол, под которым Саблин прятал руки в наручниках.
Выбитые зубы и поврежденные пальцы руки (почерк в письмах из Лефортова странно изменился — видимо, писать правой рукой стало трудно) убедительно свидетельствовали о тех мерах воздействия, которые применялись к Саблину в ходе следствия. Зная, что судьба его предрешена, следователи не церемонились, стараясь во что бы то ни стало выбить из него фамилии сообщников, особенно с других кораблей, которые так и остались неизвестными. Но версия о «бунтовщике-одиночке» оказалась удобной для КГБ. Беспрецедентное в таких случаях разрешение на свидание (прощание!) с женой и сыном, сделанное, видимо, по указанию «сверху» с целью «очистки совести», явилось для тюремщиков полной неожиданностью. В последних письмах Саблина родным было несколько его рисунков, изображавших Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами. На одном из них были написаны слова Рыцаря Печального образа: «Намерения мои направлены всегда к хорошей цели: именно — делать всем добро и никому не делать зла!..»
Валерий Саблин с семьей.
На суде в последнем слове Саблин, в частности, сказал: «Я люблю жизнь. У меня есть семья, сын, которому нужен отец. Все....» Приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР гласил: капитан 3 ранга Валерий Михайлович Саблин, 1939 года рождения, признан виновным по пункту «а» статьи 64 УК РСФСР (измена Родине) и приговорен к смертной казни (расстрелу). С лишением воинского звания, ордена и медалей (обычно эта статья предусматривала еще и конфискацию имущества. Но его у семьи старшего морского офицера Саблина, кроме самого необходимого для жизни, не оказалось... Об этом свидетельствовал протокол обыска). Приговор был окончательным и обжалованию в кассационном порядке не подлежал. Как рассказывали те, кто был на суде, жесткая кара была неожиданной для Саблина. Сразу после объявления приговора, не дав опомниться, к нему подскочили несколько охранников, заломили назад руки, надели наручники, заклеили рот черным пластырем и поволокли к двери из зала заседания. Он вырывался, упирался, мычал сквозь наклейку, видимо, стараясь сказать что-то важное для него и нежелательное для судей и присутствовавших. В воздухе запахло лекарством. Его подтащили к двери и выволокли в коридор. Послышались глухие удары, возня. Потом все стихло.
Саблин только в последний момент понял, что попался на удочку следствия, использовавшего старый прием ОГПУ — НКВД и коварно уверившего его: судьи постараются принять во внимание в качестве смягчающих обстоятельств чистосердечные признания по ряду эпизодов обвинительного заключения. О том, что Саблин надеялся на сохранение жизни, свидетельствует и то, что он просил переслать ему теплые вещи. По имеющимся сведениям, после вынесения смертного приговора Саблину было предложено отказаться от своих взглядов, признать их ошибочными — в обмен на сохранение жизни и длительный срок тюремного заключения. Но Саблин отказался. Его просьбу о помиловании Президиум Верховного Совета СССР отклонил.
Приведем этот документ полностью:
«Рассмотрев ходатайство о помиловании В.М.Саблина, осужденного к смертной казни, предложения в связи с этим Прокуратуры СССР и Верховного Суда СССР, ввиду исключительной тяжести совершенного им преступления, Президиум Верховного Совета СССР постановляет: отклонить ходатайство о помиловании В.М.Саблина рождения 1939 года, уроженца гор. Ленинграда. Н.Подгорный — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. М.Георгадзе — Секретарь Президиума Верховного Совета СССР. 2 августа 1976 года № 4305-IX».
Президиум Верховного Совета СССР, в состав которого входило тогда порядка 20 членов, в том числе — 16 Председателей Президиумов Верховных Советов союзных республик (находившихся — кроме РСФСР — в своих столицах вне Москвы), «рассмотрел» просьбу Саблина о помиловании за рекордный срок — всего за 19 дней. Обычно для рассмотрения подобных просьб требовались многие месяцы, а иногда - годы.
«Исключительная тяжесть» совершенного Саблиным преступления, тем не менее, не повлекла за собой ни человеческих жертв, ни разглашения военной тайны, ни каких-либо иных, кроме политических, последствий. Решающим фактором при определении его участи было то, что партийные «верхи» испугались выступления моряков, призывавших к переменам в СССР. Брежнев и его окружение не могли не понимать, что такие, как Саблин, своими действиями не только посягали на их личное благополучие, но и приближали крах системы, недовольством которой была заражена часть советского общества. Лишь единицы осмеливались об этом заявлять, в особенности так, как это сделал Саблин, — открыто, мощно и отчаянно.
На следующий день после отклонения просьбы о помиловании, 3 августа 1976 года, Валерий Саблин был расстрелян. В следственном деле позже было обнаружено изъятое при обыске письмо Саблина родителям, датированное 8 ноября 1975 года: «Дорогие, любимые, хорошие мои папочка и мамочка! Очень трудно было начать писать это письмо, так как оно, вероятно, вызовет у вас тревогу, боль, а может, даже возмущение и гнев в мой адрес… Моими действиями руководит только одно желание — сделать, что в моих силах, чтобы народ наш, хороший, могучий народ Родины нашей разбудить от политической спячки, ибо она сказывается губительно на всех сторонах жизни нашего общества…»
Его родные, которых Саблин поставил в известность о своих намерениях, написав им прощальные письма только накануне выступления, мучительно переживали происшедшее. О казни они узнали лишь в феврале 1977 года, получив официальное свидетельство о смерти. Но отец капитан 1 ранга в отставке Михаил Павлович Саблин, воевавший во время Великой Отечественной войны на Северном флоте, еще раньше каким-то образом узнал о расстреле сына, и в конце января 1977 года его сердце не выдержало. Роковая весть первой сразила бабушку Саблина — вдову моряка с погибшего до революции крейсера «Паллада», горячо любившего своего среднего внука, выделяя его среди других (ей сказали, что он погиб в далеком походе...). Вскоре умерла и мать Саблина, Анна Васильевна. Жена Нина Михайловна с сыном, а также братья Саблина — Борис и Николай сполна испытали все то, что выпадало на долю родных «изменника Родины».
В домашней библиотеке Саблина после обыска чудом сохранилось несколько книг, относящихся к восстанию в 1905 году в Севастополе солдат и экипажей боевых кораблей Черноморского флота. Руководитель восстания П.П.Шмидт явно являлся примером для Валерия Саблина. На одной из книг сохранились пометки, сделанные его рукой: «...Когда провозглашенные политические права начали отнимать у народа, то стихийная волна жизни выделила меня, заурядного человека из толпы, и из моей груди вырвался крик. Я счастлив, что этот крик вырвался из моей груди!..» А на страницах другой книги Саблиным подчеркнуты выдержки из речи Шмидта на суде 14 февраля 1906 года: «...Пройдут годы, забудутся наши имена, но ту боевую силу, которая присоединилась к «Очакову» и тем самым осталась верной народу и присяге, имена этих 10 судов флота не забудут, и они навсегда останутся в летописях народа... В такое время государственного хаоса, когда все в стране так спуталось, что русские власти пошли войною на Россию, нельзя руководствоваться статьями закона, нужно искать иных общих, всем народом признанных определений преступного и непреступного. В такое время, чтобы оставаться законным, приходится изменять присяге, приходится нарушать законы. Не преступен я, раз мои стремления разделяются всем народом и не противоречат присяге, а, наоборот, опираются на нее. Не преступен я, раз в моих деяниях не видит преступления весь 100-миллионный народ русский... Но меня судят, и мне грозит смертная казнь. Где измена? Кто государственный преступник? Сегодня в их глазах преступен я, как и весь народ русский, который, пробудясь, осмелился стать на дороге их истребительной резни. Но завтра в глазах грядущего суда преступниками будут объявлены они... Где же почва, на которой может утвердиться русский человек, чтобы не быть изменником народу и оставаться законным? Такой почвы нет. В дни тяжелой борьбы народа за право на жизнь, что сегодня в глазах власти преступно, завтра принимается как заслуга перед родиной. В эти дни испытания есть один закон — закон верности своему народу. Остается в эти дни или умереть в борьбе, или наложить на себя руки, так как оставаться безучастным — это сверх сил человеческих...»
Что-то подобное, видимо, хотел сказать на суде и Саблин после вынесения ему смертного приговора. Но ему не дали этого сделать. Да и вряд ли какие-либо доводы могли повлиять на уже вынесенное верхами решение.
Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации в составе генерал-майоров юстиции Л.Захарова, Ю.Пархомчука и В.Яськина в апреле 1994 года после обращения родных Саблина, Комиссии по правам человека, Комиссии при Президенте по вопросам реабилитации жертв политических репрессий и других, пересмотрев дело Саблина в свете новых обстоятельств, признала «расстрельную» статью за измену Родине ошибкой. И своим Определением, частично изменив приговор 1976 года, переквалифицировала его на статьи о воинских преступлениях: превышение власти, неповиновение и сопротивление начальнику, которые имели место в ходе организованного им выступления на БПК «Сторожевой». Казненному Саблину «дали» 10 лет тюремного заключения, а помогавшему ему матросу Шеину — за соучастие — 5 лет вместо полностью отбытых им 8-ми. В Определении Военной Коллегии Верховного Суда РФ было указано, что ни Саблин, ни Шеин не подлежат реабилитации.
Депутаты впоследствии распущенного Верховного Совета СССР пытались оправдать Саблина, а проведенное в 1992 году общественное слушание с участием присяжных под руководством бывшего председателя Конституционного суда СССР С.Алексеева, рассматривавшее дело Саблина, единодушно вынесло вердикт: «Не виновен!». С подобным ходатайством в конце 1996 года обратился к Президенту РФ тогдашний губернатор Нижегородской области Борис Немцов. Но дело Валерия Саблина (так же, как и матроса А.Н.Шеина и других товарищей по выступлению) так и небыло принципиально пересмотрено соответствующими структурами с учетом перемен, происшедших в стране. А сам он и его товарищи не были реабилитированы, как и не состоялось восстановление Саблина в воинском звании, с возвращением ему наград и выплатой денежной компенсации семье.
Валерий Саблин был похоронен в безымянной могиле, местонахождение которой в данный момент неизвестно.
О Валерии Саблине был снят документальный фильм «Балтийский мятеж. Саблин против Брежнева».
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Текст документальной повести Октября Бар-Бирюкова «Расстрелянный буревестник»
Текст статьи «Последний парад капитана Саблина», автор Ю.Трофимов
Материалы сайта www.1917.com
1 января 1939 года – 3 августа 1976 года
П | | Комментариев: 0 | |
|
| |
Асико
Все в порядке, все просто супер!
Все в порядке, я просто умер...
Знала, что так должно случится.
Я взлетела, чтобы разбиться.
Всё в моих только было силах.
Больно сделав другим, убила
Лишь себя. Все! Ну сколько можно.
От сочувствий уже мне тошно.
Пусть грущу, но внутри все пусто
Не владею таким искусством
Прятать чувства и врать безбожно
Будто все непонятно, сложно...
Все предельно и крайне ясно:
Тот кто любит меня напрасно
Тратит силы и портит сердце,
Ключ отдав, я сменила дверцу.
И оставте свои вопросы:
"что случилось?", "откуда слезы?".
Не звоните. В ответ лишь зуммер.
Все в порядке! Я просто умер....
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Иногда, нужно потерять все, что имеешь, для того чтобы получить все, о чем мечтаешь…»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Сбиться с пути – неприятно, но потерять смысл идти дальше – еще хуже.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
-
Сергей Пархоменко
Журналист
Все статьи автора
Конвейер смерти
03 ноября 2015, 08:163.9т
14
2
10
1
ЗАМЕТИЛИ ОШИБКУ?
Ну что же, пять тысяч человек ответили на мой импровизированный опрос в предыдущем посте.
Я спрашивал, говорит ли моим читателям что-нибудь географическое название КОЛПАШЕВО, ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ. Или наименование конкретного места – КОЛПАШЕВСКИЙ ЯР.
Коллеги в Мемориале уверяют меня, что история Колпашева известна широко, многократно описана, рассеяна по всему интернету. И в 90-е годы была даже издана небольшая книжка на эту тему.
Однако из 5 000 ответивших у меня в Фейсбуке только человек 30-40, наверное, сказали, что да, слышали, знают, с чем связано это имя. Причем, большинство этих людей живут (или раньше жили) в Томске и его окрестностях, так что слышали от родных, от соседей… Остальные ответили: нет, не знаю, не слышал, не в курсе.
Так что можно теперь все-таки рассказать эту историю.
Городок Колпашево (по последней переписи чуть больше 20 000 человек) стоит на высоком берегу Оби. Река там делает поворот, и каждый год "съедает" несколько метров высокого песчаного обрыва, подбираясь все ближе к крайним домам по улицам Ленина и Дзержинского. К этому все в городе испокон веку привыкли.
В 1979 году – аккурат под Первомай, 30 апреля – в воду сползли очередные два метра песчаного откоса. И из вертикальной стенки показались руки, ноги, головы захороненных там людей. Обнажился многометровый могильник, в котором люди были уложены плотным штабелем, слоями. В верхнем слое тела полностью истлели, а в нижних – очень хорошо сохранились, мумифицировались в чистом песке. Говорят, что можно было легко разглядеть одежду, а в ряде случаев даже различить лица, вполне узнаваемые. Там были мужчины и женщины разных возрастов, были и дети. Все в штатском.
Несколько черепов верхнего слоя вывалились из откоса, их подобрали мальчишки, надели на палки, стали бегать по городу, пугать прохожих. Вскоре весь город был в курсе, что случилось. К откосу стали собираться люди, кому-то даже показалось, что он узнает чье-то пальто, видит чье-то лицо… Оцепили милицией и дружинниками. Потом очень быстро – буквально за несколько часов, построили вокруг осыпавшегося склона глухой забор.
Назавтра по городу устроили партсобрания на разных предприятиях и в красных уголках. Партийные агитаторы стали разъяснять населению, что им велели в райкоме: это захоронение предателей и дезертиров времен войны. Как-то получилось неубедительно: а почему в штатском? Почему женщины и дети? И вообще – откуда столько дезертиров в городе с 20-тысячным населением?
Тем временем осыпалось еще немного песка и стало понятно, что могильник – огромный. Тысячи людей.
В городе помнили, что на этом месте в конце 30-х стояла тюрьма. В общем, было известно, что там и расстреливают. Но никто не мог себе представить – сколько. Забор и колючую проволоку давно снесли, саму тюрьму давно закрыли, даже сруб перенесли в другое место, подальше от осыпающегося берега, там много лет было общежитие техникума.
На самом деле (в городе про это мало кто знал), в Колпашевской тюрьме был устроен полноценный конвейер смерти: построили специальный дощатый желоб, по которому человек сам спускался к краю рва, там его убивал из винтовки стрелок, сидевший в специальной будке, при необходимости добивали вторым выстрелом из пистолета, укладывали в очередной слой, валетом с предыдущим трупом, и слегка присыпали известкой. И так пока яма не заполнится. Тогда ее заваливали песком, а желоб переносили на несколько метров в сторону.
Так вот, берег продолжал осыпаться, и несколько трупов упали в воду поплыли по реке вдоль всего города. Люди с берега наблюдали.
В Томске было принято решение избавиться от могильника, трупы убрать. Решение принимал лично тогдашний Первый секретарь обкома Егор Кузьмич Лигачев. Советовался с Москвой, непосредственно с председателем КГБ Андроповым. Колпашевским властям приказано было могильник уничтожить, трупы перезахоронить в другом месте.
Но оказалось, что сделать это не просто: подогнать технику слишком близко к осыпающемуся песчаному обрыву было невозможно. Опасались за сохранность грузовиков, экскаваторов. А на то, чтоб копать вручную, времени не было: начальство подгоняло.
К тому моменту масштаб гигантского могильника был уже ясен. На берег отбуксировали буровую установку (еще раз, медленно: буровую установку), которая пробурила несколько скважин, чтобы определить контуры захоронения.
Тогда из Томска пришло новое распоряжение содержавшее интересное, остроумное инженерное решение. По Оби подогнали вплотную к песчаному обрыву два мощных буксира, привязали их тросами к берегу, кормой к откосу, и включили двигатели на полную мощность. Струя от винтов стала размывать берег, трупы посыпались в воду, большая часть их тут же разрубалась теми же винтами на куски. Экипаж буксиров был обычный, штатский. Никто его специально ради такого случая не подбирал, не заменял.
Жители Колпашева с интересом наблюдали за операцией. Никто не протестовал.
Дальше оказалось, что некоторые трупы все-таки уплывают вниз по течению, не попав под винты. Мумифицированные тела хорошо держались на воде, не тонули. Тогда попрек реки был поставлен кордон из моторных лодок, в которых сидели люди с баграми: их задачей было отлавливать трупы в воде. Эти люди были дружинниками, их навербовали из местных мужиков – рабочих, служащих, трудовой интеллигенции. К лодкам подогнали баржу, нагруженную металлоломом с завода неподалеку. К выловленным трупам надо было привязывать проволокой ненужные железки и тут же топить их в глубокой части фарватера. Эта работа продолжалась несколько дней.
Жители Колпашева продолжали наблюдать за буксирами, молотившими винтами по воде. К буксирам регулярно подвозили солярку: в общей сложности на каждый ушло по 60 тонн. Никто особенно не удивлялся и не возмущался.
Последняя команда – тоже из местных дружинников - работала еще ниже по течению: люди на моторках объезжали берега и собирали те трупы, которые все-таки упустили верхние лодочники с металлоломом. Их иногда закапывали (без опознавательных знаков) на берегу, но чаще топили в реке, разрубив веслами на куски или привязав камни для тяжести. Этот сбор продолжался чуть ли не до конца лета.
Город прожил это лето, в общем, спокойно. Как всегда.
Вот, собственно, и весь рассказ.
Если кто-то не понял, скажу прямо, что мне в этих событиях кажется примечательным. Это история не про сталинские репрессии, не про большой террор, не про НКВД, не про государственную машину уничтожения.
Это история про советского человека. Про наших сограждан, земляков, братьев и сестер. Про сибирский характер. Про моральный кодекс строителя коммунизма.
Про крупнейшую геополитическую катастрофу двадцатого века. Про великую и прекрасную страну, которую мы потеряли, и о которой если кто не сожалеет, - так у того нет сердца.
И последнее.
Егор Кузьмич Лигачев в 1983 году, через 4 года после Колпашева, уехал в Москву на повышение: по предложению Ю.В.Андропова был назначен заведующим отделом ЦК КПСС. Егор Кузьмич жив, до 2010 года был активен, пытался участвовать в жизни родной партии. Большой поклонник стихов Гумилева.
Сам Юрий Владимирович Андропов в 1982 году, через 3 года после Колпашева, стал Генеральным секретарем ЦК КПСС. Задумывал реформы, но так и не осуществил их. Писал стихи, говорят, любил джаз и американские фильмы. Умер, окруженный верными соратниками и любящими домочадцами.
На берегу Оби, прямо напротив улицы Ленина в центре Колпашева, до сих пор сохранилась длинная треугольная промоина в песчаном откосе. Река ее почему-то не размывает.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
олленты ждет выступления Путина.
Скажите, друзья мои, а что вы от него ждете? Вы реально от человека, узурпировавшего власть, сажающего собственный народ, берущего заложников, в том числе и женщин, запрещающего продукты из-за того, что он к собственному народонаселению относится исключительно как к пешкам в большой шахматной геополитической игре, захватившего Крым и всему миру на голубом глазу вравшего "это не я", утюжившего "Градами" соседнюю страну и за полтора года убившего там десять тысяч человек, пославшего туда своих солдат и хоронящего их потом под безымянными номерками - вы что ждете-то от него?
ЧИТАЙТЕ:
Що це, с*ка, робиться?
Что он скажет - что? "Это страшная трагедия, я соболезную"? Ну так он не соболезнует. Ему похеру. Ну вот ему реально же просто похеру.
Ну наврет он вам, что соболезнует. И? Дальше-то что?
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Зимин Сергей Иванович
Русский театральный деятель, меценат.
"Сергей Иванович Зимин, будучи в течение многих лет антрепренером русской оперы в Москве, растворился в искусстве и остался не оперным меценатом, даже в лучшем смысле этого слова, а неутомимым работником единственного в России оперного дела, которое открыло двери всякому новому опыту в сфере оперного творчества, как нашему русскому, так и западному".Л.В.Собинов.
"Нет ничего более приятного … так любить оперу и так служить этому волшебному искусству, как любил и служил ему Сергей Иванович Зимин, многие годы даривший москвичам радость общения с духовным богатством искусства, музыки, вокала, театра". (Б.А.Покровский, председатель 1-го Международного конкурса вокалистов, посвященного 120-летию со дня рождения С.И.Зимина).
Имя Сергея Ивановича Зимина, известного в истории театра оперного антрепренера начала XX века, в истории изобразительного искусства было широко известно. Именно с Оперой Зимина связано театрально-декорационное творчество И.Я.Билибина, А.Я.Головина, Ф.Ф.Федоровского, П.П.Кончаловского и других художников.
Сергей Иванович Зимин родился в селе Зуево Богородского уезда Московской губернии 3 июля 1875 года в купеческой семье старообрядцев-беспоповцев. Его отец Иван Никитич Зимин был основателем крупнейшего в России акционерного общества "Товарищество Зуевской мануфактуры И.Н.Зимина". По семейной традиции Сергея Ивановича готовили к коммерческой деятельности, но коммерсанта из него не вышло. Еще учась в Коммерческом училище, он брал частные уроки пения, поскольку обладал хорошим басом-кантанто и испытывал тягу к музыке.
С начала 1890-х годов Зимин посещал Частную русскую оперу С.И.Мамонтова и принимал участие в вечерах вокального пения известного московского вокалиста и педагога Н.П.Миллера. После ареста Саввы Мамонтова в 1899 году М.М.Ипполитов-Иванов предложил Зимину возглавить оставшуюся без попечителя оперную труппу, однако тот, не считая себя готовым к этому, отказался, хотя впоследствии и видел себя не иначе, как продолжателем традиций мамонтовской оперы. Однако уже в 1902 году в дачном театре в Кускове Сергей Зимин организовал свое первое предприятие – концерты оперной музыки. С начала 1903 года он устраивал общедоступные концерты в Зоологическом саду, затем в Сокольниках, на небольшой эстраде Общества народных развлечений. Летом того же года организовал оперные постановки в саду "Гай" в Кускове и вскоре стал одним из пайщиков оперной антрепризы известного оперного певца М.Е.Медведева. В 1904 году Зимин отправился за границу изучать театральное дело. Он побывал в Париже, Берлине, Неаполе, Милане и по возвращении организовал собственный частный театр, ставший крупнейшим в России – Оперу Зимина. Он рассказывал: "Это дело уже всецело повел я на свой риск под названием "Опера Зимина". Смелое начинание и очень дефицитное, но духа моего оно не сломило, и я, полюбив его, отдался ему весь".
Вернувшись в Россию и договорившись о совместной работе с М.М.Ипполитовым-Ивановым, Сергей Зимин снял у некоего Шарля Омона, кафешантан "Аквариум", который представлял собой "небольших размеров холодный сарай с земляным полом и крохотной сценической площадкой». Ко второму сезону в 1905 году Зимин снял уже новое помещение для своего театра – Интернациональный театр (ныне театр Геликон-опера), или "Театр на Никитской", как его многие называли. К началу сезона 1907 года труппа переехала в другое, значительно более приспособленное для оперных театров помещение, в так называемый Новый театр на Театральной площади (ныне Российский молодежный академический театр), а уже в сезоны 1908–1917 годов труппа выступала в заново отремонтированном Солодовниковском театре (ныне Театр оперетты). В нем прежде блистала Частная опера разорившегося и брошенного друзьями Саввы Мамонтова. У него Зимин выкупил за 10 тысяч золотых рублей колоссальную картину Врубеля "Принцесса Греза" и вывесил в фойе своего театра. Свыше пятидесяти лет, прежде чем ее реставрировали, забытая картина ждала своего часа на складе декораций Большого театра, томилась в запасниках Третьяковской галереи.
Зимин хотел равняться на Мамонтова — и признавался, что это у него не получалось: "Ведь он был окружен в свое время плеядой самых выдающихся художников… Мне оставалось лишь идти по его заветам". Но с таким самоуничижением трудно согласиться. Труппа Зимина конкурировала с Большим театром. "Я знаю милого Сергея Ивановича и, конечно, в его желании, чтобы наши спектакли были живее и лучше, чем в Большом театре, нисколько не сомневаюсь", — уверял друга Шаляпин. Великий артист с удовольствием пел "на пепелище", сцене, где в молодости прославился. Зимина он называл "могучим любителем прекрасного и безграничного искусства". У Сергея Ивановича выступали Леонид Собинов, великие итальянцы Тито Руффо, Баттистини, балет Фокина, танцевала Матильда Кшесинская.
Михаил Жаров, будущий любимец народа и вождей, подвизался статистом в массовых сценах бесплатно, чтобы только послушать Шаляпина. Так поступали многие студенты, учителя, адвокаты и врачи. Спекулянты скупали театральные билеты и перепродавали втридорога. Вспоминая о том времени, Жаров писал: "После таких гастролей я уже не удивлялся, что… многие кассиры и билетеры театра Зимина имели в Марьиной роще собственные дома, небольшие, но добротные".
Зимин относился к подвижникам, которые любили искусство больше себя. Он умел найти жемчужное зерно в мусорной куче. В уличной певице — татарской девушке Фатьме разглядел будущую Кармен. Оперу "Кармен" и другие шедевры Москва впервые узнала в театре Зимина. Услышав однажды голос пастуха, он сделал его ведущим солистом, певшим и у него, и в "Русских сезонах" в Париже под именем Василия Дамаева. Артисты любили Зимина как родного отца. Он мог, увидев бедного, плохо одетого певца, попросить: "Пойди к "Жаку" и скажи, чтобы тебя приодели!". Артист шел в дорогой магазин на углу Столешникова переулка и Петровки, там его тотчас одевали с ног до головы по последней английской моде. Денег не брали. Успокаивали: "Сергей Иванович заплатит. Вы не первый".
Зимина, как прежде Мамонтова, окружала плеяда выдающихся артистов и художников. Декорации писали Федоровский, будущий главный художник Большого театра, нарисовавший звезды Кремля, Билибин, неподражаемый творец сказочных образов, Кончаловский, чьи картины в наши дни продаются за сотни тысяч долларов. С первых сезонов пел в театре Назарий Капитонов, ставший мужем сестры Зимина. По высочайшему разрешению артист носил фамилию — Райский. На Пречистенском бульваре собирались в роскошном зале с камином и роялями звезды первой величины. Играли Сергей Рахманинов, Николай Метнер, Сергей Танеев, лучшие пианисты и композиторы России.
Создание частной антрепризы – дело рискованное. И касалось оно, разумеется, капитала всей семьи. Отца к этому времени уже не было в живых. Семейным делом руководил старший брат, который сначала относился недоверчиво к затее Сергея Ивановича, но потом поверил в него. "Теперь уже дело стояло прочно, и мой брат Иван Иванович Зимин, вначале недоверчиво, но все же любовно поддерживающий меня, убедился, что это хорошее и интересное дело и до конца жизни меня в моей идее любовно поддерживал, не говоря уже о покойной маме..." Действительно, Евдокия Савватеевна безумно любила сына, жила в его семье до конца своих дней и все годы его начинаний и расцвета, взлета и падений болела за него и помогала ему. Она частенько говорила: "Не жалей денег, Сереженька. Деньги уйдут, а дело, которое ты делаешь, останется навсегда".
Общество поначалу отнеслось скептически к делу Зимина, однако вскоре изменило к нему отношение. В театральных обзорах того времени можно прочесть: "Когда г.Зимин создавал свое дело, на него смотрели, как на блажь богатого человека, разыгрывающего мецената и сорящего сотни тысяч. Зимин победил все предубеждения и победил исключительно бесспорными заслугами дела. Он создал прекрасное, хорошо обставленное предприятие, привлек в него рядом с двумя-тремя большими артистами много симпатичных дарований, которым он открыл дорогу, ранее для них закрытую. Он познакомил публику с целым рядом опер новейшего репертуара... он сумел поставить свою оперу с художественным вкусом и уменьем, проявляя всюду серьезное и совсем не любительское отношение к делу".
Крупными событиями на музыкальном горизонте стали постановки в театре Зимина произведений Н.А.Римского-Корсакова "Млада", "Майская ночь", "Золотой петушок" и "Мейстерзингер" Вагнера. А постановку "Бориса Годунова" М.П.Мусоргского называли выдающимся художественным подвигом Зимина.
Опера Зимина очень скоро завоевала популярность и стала средоточением лучших художественных сил Москвы. Здесь работали такие именитые режиссеры, как А.В.Ивановский, Ф.Ф.Комиссаржевский и П.С.Оленин. Музыкальное руководство осуществлял М.М.Ипполитов-Иванов, дирижерами театра были М.М.Багриновский, Э.А.Купер, А.М.Пазовский и И.О.Палицин. Привлекая к работе выдающихся музыкантов, певцов и живописцев, Зимин заботился о талантливой молодежи. В Москве и провинции он регулярно устраивал конкурсы театральных художников, вокалистов, представителей других театральных профессий. В жюри конкурса входили режиссеры В.И.Немирович-Данченко, П.С.Оленин, С.И.Мамонтов, художники В.И.Суриков, В.Д.Поленов, В.А.Серов, К.Ф.Юон и сам Зимин.
С. Зимин и М. Медведев.
В период постановки оперы «Сказка о царе Салтане» Н.А.Римского-Корсакова у Зимина возникла мысль об организации первого конкурса на декорации. На конкурс откликнулись лишь молодые художники. Первую премию получил ученик Строгановского училища некий Сарохтин. Выполнить декорации начинающему автору было не под силу. Поэтому Зимин ограничился покупкой у него эскизов и выдачей премии. Декорации пришлось делать и по эскизам победителя, и по собственным эскизам. В результате получилась очень интересная работа. Конкурсы продолжались на протяжении всего существования Оперы Зимина. На одном из таких конкурсов и обратил на себя внимание Ф.Ф.Федоровский, в будущем (с 1920-х годов по 1951 год) – главный художник и заведующий всей декорационной частью Большого театра. Опера Зимина становилась именем нарицательным, так как в здании театра звучала не только музыка, но и проходили конкурсы, экспонировались выставки.
В фойе Сергей Зимин разместил свое собственное собрание картин. Ему удалось собрать обширную коллекцию живописных произведений (около 200 работ), главным образом русских художников – В.М.Васнецова, В.П.Верещагина, М.А.Врубеля, А.Е.Егорова, П.П.Кончаловского, С.А.Коровина, И.И.Левитана, К.Е.Маковского, С.В.Малютина, А.И.Маторина, В.Д.Поленова, Н.К.Рериха, А.К.Саврасова, С.Н.Салтанова, В.И.Сурикова, Ф.Ф.Федоровского, М.И.Шестеркина, И.И.Шишкина. Кроме картин из коллекции Зимина в фойе театра были выставлены полотна как молодых, так и уже известных живописцев: "Вдова художника Шестеркина дала ряд картин ее мужа, из коих выделялся "Каменотес" – большая картина, изображавшая рабочего-каменотеса, там же висела и его известная картина "Беспризорные": два голодных, захолодевших мальчика сидят на скамейке на бульваре. К концу сезона я познакомился с художником Салтановым, и он также устроил у меня выставку своих картин. В фойе я купил громадные зеркала и вставил их в простенках между окон, и фойе стало и богаче, и грандиознее".
Многие из этих картин позже вошли в собрания разных музеев, в числе которых и Государственная Третьяковская галерея. Сегодня в экспозиции ГТГ экспонируется отреставрированное панно М.А.Врубеля "Принцесса Греза". Немногие знают, что сохранилось оно благодаря усилиям С.И.Зимина. В 1908 году Сергей Иванович во время посещения Абрамцева с целью приобретения для своего театра майолик обнаружил на чердаке усадьбы панно Врубеля, где оно лежало по сути без присмотра. "Принцесса Греза" была приобретена Сергеем Зиминым у Саввы Мамонтова и повешена на портал Оперы Зимина. В 1929 году панно, по распоряжению наркомата, сняли. Зимин очень переживал за судьбу творения Врубеля. Он обратился с заявлением в правление Государственной Третьяковской галереи. По этому заявлению была создана комиссия, обследовавшая панно, а заодно и занавес работы Врубеля, также принадлежавший Зимину. Решили при проектировке нового здания ГТГ предусмотреть специальное помещение для демонстрации монументальных работ Врубеля, а пока что поместить их временно в декорационный зал Большого театра и оставить там на хранение. "Временное хранение" продолжалось 27 лет, до 1956 года, когда панно стало числиться за Третьяковской галереей. Но прошло еще более тридцати лет, пока "Принцесса Греза" дождалась реставрации.
В период организации каждой новой постановки Сергей Зимин старался максимально погрузить всех участников спектакля в историческую среду. Так, например, при подготовке оперы Ж.Нугиса «Камо грядеши» Ф.Ф.Федоровский был направлен в Италию. "Я специально посылал его в Рим изучить древнюю Италию, там он много работал и по приезде дал великолепные эскизы для "Камо грядеши". Это была, действительно, художественная картина древней Италии. Она ожила, и понятны были восторги публики и похвалы прессы молодому художнику, уловившему дух Сенкевича".
Сложилась традиция открывать каждый новый сезон Оперы Зимина русскими музыкальными произведениями, мало известными широкой аудитории. На сцене впервые ставились многие ранее неизвестные произведения русских композиторов. Так, 12 декабря 1912 года состоялась первая постановка оперы "Купец Калашников" А.Г.Рубинштейна. Это был великолепный спектакль, в котором декорации создавались П.П.Кончаловским, а помогал ему советами тесть, В.И.Суриков. Великий Суриков присутствовал почти на всех репетициях оперы и ее первых спектаклях. Художник был в очень хороших отношениях с Сергеем Зиминым, посещал и ранее некоторые спектакли его театра, а после "Купца Калашникова" они еще более сблизились. Как рассказывал Сергей Зимин в своих дневниках, В.И.Суриков был человеком простоты необыкновенной и в обращении, и в домашней обстановке. Вот что писал Сергей Иванович об одном из своих визитов к художнику: "Помню, как я пришел к нему на квартиру покупать эскизы из его произведений к крупным его картинам "Княгине Морозовой", "Ермаку", "Семье Меншикова" (названия картин "Боярыня Морозовой", "Покорение Сибири Ермаком", "Меншиков в Березове" были даны автором не совсем верно). Вхожу: простая маленькая комнатка, просто, чрезвычайно просто обставленная, насколько помню, даже без картин, железная походная кровать, сурово убранная по-простому, на стене висела гитара…. Когда я спросил его об эскизах, этот величайший современный художник нагибается и вытаскивает из-под своей кровати смотанные в трубочку свои эскизы и оттуда же свернутую трубочкой свою академическую работу из Священного писания". Это была одна из первых встреч Зимина с В.И.Суриковым. В последующем они часто встречались в кабинете театра, и, судя по дневникам, всегда приход Сурикова для Зимина был праздником: "Его речи, полные простоты и яркой наблюдательности, я ловил с жадностью". При этих встречах разговоры заходили и о П.П.Кончаловском, его творческих поисках. Суриков всегда выражал надежду, что его зять "выйдет на верный путь", и в этом он не ошибался. И когда Зимин сетовал ему на "чудачества" П.П.Кочаловского в "Бубновом валете", где он играл видную роль и вел за собой других, В.И.Суриков "мягко улыбался своей милой улыбкой и говорил: "Он еще молод, он найдет себя", – и слова его были справедливы, и именно с "Купца Калашникова" П.П. и пошел по верному пути, и на этих эскизах всего более и сказалось влияние В.И. на Кончаловского – от грубых форм письма перешедшего к реальному воплощению, может быть и жесткому по манере письма, природе. Теперь его работы уже приближаются к академическим". В различные сезоны в театре пели выдающиеся русские певцы: Ф.И.Шаляпин, Л.В.Собинов, приглашенные Зиминым зарубежные звезды: Д.Ансельми, Л.Кавальери, Т.Руффо, а также итальянец М.Баттистини, ставший постоянным сотрудником Оперы Зимина. Спектаклями дирижировали мировые известности: Б.Вальтер, Э.Колонн и другие. В 1915 году на сцене театра танцевала М.Ф.Кшесинская, а в 1916 году с балетной труппой приезжал М.М.Фокин.
Участники антрепризы Зимина в костюмах в фотоателье. Слева направо: А.М.Карензин (певец), С.И.Зимин, А.П.Симонов (балетмейстер), П.С.Оленин (режиссер). Гренада. Испания. 1913.
Одна из важнейших сфер деятельности Зимина была связана с созданием им Музея оперного театрального искусства. Основой музея послужила коллекция портретов, которую Сергей Иванович начал собирать еще в юности, будучи страстным поклонником творчества Федора Шаляпина. В коллекции Зимина хранилось несколько тысяч автографов. Как писал собиратель: "Почти на каждый автограф я заставлял работавшего у меня Ваню Малютина делать портретную зарисовку или шарж. Каюсь, что иногда Ване и не хотелось это делать, но я настаивал и в этом не раскаиваюсь, так как эта "эксплуатация" сослужила историческую службу в назидание и удовольствие потомству".
Экспонатами музея стали работы всех художников Оперы Зимина, принимавших участие в декорационно-художественном оформлении спектаклей, – И.Я.Билибина, П.П.Кончаловского, А.М.Васнецова, С.Ю.Судейкина, Н.К.Рериха, В.Д.Поленова, А.Я.Головина, В.А.Серова, Ф.Ф.Федоровского, А.И.Маторина, И.С.Федотова и других художников. Свыше 1000 эскизов костюмов и декораций, множество макетов, афиш, костюмы, сшитые в мастерской театра, синематографические ленты и граммофонные пластинки, на которых запечатлевались достойные увековечения постановки опер, отдельные арии, партии, сцены.
К 1917 году театр был превращен в центр средоточия искусств - в нем были опера и балет в исполнении уникальной труппы и гастролеров, музей русского оперного искусства, картинная галерея, библиотека, синематограф, творческие конкурсы, образовательные лекции, бенефисы артистов, хора, оркестра, дирижеров и благотворительные вечера.
Сокрушительный удар Зимину нанес пожар. В огне сгорели склады декораций и костюмов ста опер, а добила Октябрьская революция, лишившая его театра, имущества, средств и дома. У него отняли двести великолепных картин. Оперная студия, где он учил петь по собственной методике, была ликвидирована. Музей оперного театрального искусства, в котором были декорации, костюмы, афиши и фотографии, собиравшиеся годами, был национализирован. Но удары судьбы не сломили Зимина. В 1918 году, на сорок втором году жизни, он женился, в страшный 1919 год стал отцом. Он нашел утешение в семье и в Художественном театре, где Станиславский и Немирович-Данченко его "дружески приняли", и дали заведовать нотной библиотекой. "Там я в тяжелое время кормился в их столовой, беседовал о театре", — писал Зимин.
Бывшая Опера Зимина стала называться Театром Совета Рабочих Депутатов, с 1919 года – Малой государственной оперой, а с 1921 года – Театром музыкальной драмы.
Недвижимое имущество Сергея Ивановича было конфисковано, в том числе и снимавшаяся для его музея квартира. Но оставить театральное дело он не мог. С 1919 года он стал членом дирекции Малой государственной оперы и директором своего бывшего музея, чье содержимое с 1925 года находится в запасниках Государственного центрального театрального музея имени А.А.Бахрушина.
В 1922 году Сергею Зимину удалось на короткое время восстановить свой театр, организовав акционерное общество "Первая свободная опера С.И.Зимина". За два года в театре было поставлено свыше 20 оперных спектаклей. Однако в 1924 году театр был закрыт, труппа была отдана под суд, а коллекция картин Зимина была конфискована. К счастью, вскоре после следствия труппа была оправдана за отсутствием состава преступления. Так замкнулся круг творческой жизни Зимина, а его театр был уничтожен вторично.
До самых последних дней своей жизни Сергей Иванович оставался неутомимым и верным служителем оперному делу. Он работал инспектором сцены Большого театра, затем – помощником механика по монтировочной части, одновременно являлся членом художественного совета театра, а позже – художественным консультантом Большого театра.
Умер Зимин в Москве 26 июля 1942 года. Он был похоронен на Преображенском кладбище. В некрологе в газете "Вечерняя Москва" говорилось: "Сошел в могилу человек, имевший исключительные заслуги перед русским оперным искусством. Отдав с самых молодых лет все свои материальные средства и силы любимому делу, С.И.Зимин создал в Москве великолепный Оперный театр… Имя С.И.Зимина получило широкую известность в нашей стране и, несомненно, найдет свое почетное место в истории русского театра".
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованы материалы с сайта журнала "Русское исскуство".
3 июля 1875 года – 26 июля 1942 года | | Комментариев: 0 | |
|
| |
15. О бесплатной медицине: – Чтобы вытащить гвоздь из Вашей головы, Вам придётся заплатить 10 000 рублей. – Но у меня же полис! – По полису можем загнуть, чтоб не мешал.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
сли ты крымский татарин в Крыму, то можешь не заводить будильник на работу, тебя ласково разбудит сотрудник ФСБ.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Дягилев Сергей Павлович
Русский театральный и художественный деятель
ВОСПОМИНАНИЯ НЕСТЕРОВА.
ОДИН ИЗ «МИРИСКУСНИКОВ» - СЕРГЕЙ ДЯГИЛЕВ.
«Несравненный Сергей Павлович, блестящий дирижер отлично подобранного оркестра, наезжая в Москву, посещал мастерские художников, как когда-то делал Третьяков, - делал это без его благородной скромности, делал совершенно по-диктаторски, распоряжался, вовсе не считаясь с авторами. Рукою властною отбирал, что хотел, жаловал, карал и миловал их. И только на одного нашего сибирского казака, Сурикова, «чары» Сергея Павловича никогда никакого действия не имели. Все попытки его проникнуть в мастерскую Василия Ивановича кончались конфузом: тот неизменно и откровенно не принимал его, разговаривая с ним через цепочку двери, называя нашего денди по-сибирски - «Дягилев».
Много позднее меня уверяли, что Дягилев не был вполне тем, чем нам казался в первые годы его деятельности, что инициатива почти во всех делах «Мира искусства» принадлежала Бенуа, а Дягилев был лишь талантливый исполнитель предначертаний своего друга...
Идиллия. Карикатура 1899.
Л.С. Бакст (петух), С.П. Дягилев (доит корову), Д.В. Философов, М.В. Нестеров, М.К. Тенишева (корова), И.Е. Репин, С.И. Мамонтов (мамонт)
Не стану говорить о моих столкновениях с Дягилевым, изменивших наши с ним отношения. Ясно было, что ни я, ни Левитан, ни даже К.Коровин, безраздельно не принадлежим к «Миру искусства», что не могло не делать отношений наших натянутыми, и с этим необходимо было покончить.
Перед рождественскими праздниками обычно художественная братия съезжалась в Петербург к выставкам. Одни ставили свои картины на Передвижную, другие - на Академическую, третьи - на «Мир искусства». Были и такие, что ставили и к передвижникам и к Дягилеву. С последним и надо было уговориться. Перед ежегодным общим собранием членов Товарищества стало известно, что передвижники и мирискусники, недовольные нами, четырьмя москвичами, желали «выяснить, положение».
В день общего собрания Дягилев пригласил нас вместе пообедать. Собрались у «Медведя». Само собой, обед был лишь предлогом к тому, чтобы хорошо поговорить, и разговор был откровенный, что называется, «на белую копейку». Нас ласково слушали, вместе с тем твердо настаивали, чтобы мы навсегда покинули старое гнездо и кинулись без оглядки в объятия «Мира искусства». Переговоры наши, и того больше - выпитое шампанское, сделали то, что мы были готовы принести «клятву в верности» Дягилеву, и он, довольный нами, отправился проводить нас на Морскую, напутствовал у подъезда в Общество поощрения художеств, и мы расстались как нельзя лучше.
Войдя в зал заседания, тотчас почувствовали, как накалена была атмосфера. Нас встретили холодно и немедля приступили к допросу. На грозные обвинительные речи Маковского, Мясоедова и других мы едва успевали давать весьма скромные «показания», позабыв все, чему учил нас Сергей Павлович. Заседание кончилось. Мы (кроме Серова) не только не ушли к Дягилеву, но еще крепче почувствовали, что он нам не попутчик. Мы не порвали отношений ни с Передвижной, ни с «Миром искусства», и это больше не требовалось, так как летом не стало Левитана, а я всецело ушел в церковные работы. К.Коровин занят был театром.
Позднее я навсегда вышел из обоих обществ, мечтая о самостоятельной выставке, понемногу готовясь к ней. Реже и реже виделся я с Дягилевым и его друзьями. Прекратились завтраки у Пювато и многое другое, и наши дороги почти разошлись.
Стали меняться и дела «Мира искусства». Диктатура Сергея Павловича стала тяготить его друзей, и однажды, после бурного заседания, было постановлено, что редактором журнала не будет единолично Сергей Павлович, а будет триумвират - Бенуа, Серов, Дягилев. Такая перемена скоро оказалась гибельной для дела и была началом конца «Мира искусства». Журнал, сослужив свою службу, после какого-то времени прекратил свое существование.
Сергей Павлович, после того как кончилось его самодержавство над «Миром искусства», не сложил рук и не мог их сложить по своей кипучей, властной натуре. Он и раньше интересовался музыкой, балетом, театром вообще, предъявляя к ним особые свои требования, а теперь, на свободе, предался этим искусствам с еще большим увлечением, и скоро Петербург заговорил о том, что не сегодня-завтра Дягилев сменит кн. Волконского, кратковременного директора императорских театров. Этого не случилось, не Дягилев стал вершителем театральных дел. Почему-то случилось так - потому ли, что боялись этого смелого новатора и властного, неугомонного «декадентского старосту», как шутя звал его президент Академии художеств великий князь Владимир Александрович.
Директором императорских театров вместо Волконского был назначен малоизвестный управляющий конторой московских театров, гвардейский полковник Теляковский. А наш Сергей Павлович, через какое-то время, устроив великолепную ретроспективную выставку портретов в Таврическом дворце, исчез, уехал за границу. Там, в Париже, устроил - так называемую «Русскую выставку». Прошло еще сколько-то, - пронесся слух, что Дягилев поставил в Париже «Бориса Годунова» с Шаляпиным. Успех был чрезвычайный, событие. Оно и было началом его блестящей, шумной театральной деятельности за границей.
Малявин Филипп Андреевич. Дягилев С.П. (в цилиндре, 1902)
С тех пор с все возрастающим успехом, триумфами Сергей Павлович появлялся то в Лондоне, то в Мадриде, в Монте-Карло или за океаном, в богатой Америке. Его сотрудниками, делившими с ним успехи, были Шаляпин, Анна Павлова, художники К. Коровин, Бакст, Судейкин, Ларионов, Гончарова, Пикассо. Все, все шло на потребу нашему. Сергею Павловичу. Имена Мусоргского, Римского-Корсакова, Стравинского, Прокофьева загремели по всему свету белому. И все те же диктаторские замашки, тот же неотразимый шарм, когда кто-нибудь ему нужен, и те же «два пальца» уже ненужной, отслужившей балерине - все то же.
Декорации и костюмы Бенуа к балету Жизель
Декорации и костюмы Пикассо к балету «Парад»
Дягилев С.П. Рисунок Шаляпина, 1910
Ларионов Михаил Фёдорович.Дягилев С.П. Прокофьев С.С., Ларионов М.Ф. (на репетиции балета "Шут", 1921)
Перед открытием худ. выставки в Париже 1906. А.К.Шервашидзе, А.Н.Бенуа, Л.С.Бакст, С.П.Дягилев, И.Э.Грабарь, Е.С.Кругликова.
Шли годы, уходили силы. Слухи о Дягилеве то поднимались, как морские волны, то падали... То он стал «лордом», то был «другом испанского короля» (испанский король почему-то чаще других коронованных особ фигурирует в качестве «друга артистов»), то Сергей Павлович чуть ли не был банкротом, впадал в нищету, и его видели с протянутой рукой на улицах Чикаго, Буэнос-Айреса. И как ни Странны, ни фантастичны были слухи о нем, все, решительно все могло случиться с этим необыкновенным искателем счастья...
И вот минувшим летом в московских газетах промелькнула заметка, так, в две-три строчки: «Дягилев умер в Венеции». Жизнь, деятельность и конец С.П.Дягилева - это сказочная феерия, фантастическим фоном последнего акта которой была «прекрасная владычица морей». Если Дягилев казался солнцем Серову, то и для нас, знавших его, он не был «тьмой кромешной», и мы по-своему его как-то любили. Богата Русская земля, даровит наш народ. С.П.Дягилев был живым его воплощением. Что за беда, что он беспечно, так щедро расточал свои таланты! Мир артистов долго его не забудет.
Девяностые годы. Петербург. Большая Морская. Открытие Передвижной. Толпы народа, приветствия, Поздравления. Шумит Стасов: выставка «тузовая».
«Каков Репин! Не правда ли, как хорош Поленов? Недурны и молодые...»
Однако вслушиваетесь и чувствуете что-то неуловимое: торжество, но не полное. Что случилось? Ах, опять этот Дягилев!
«Вот посмотрите, эти двое - это из его шайки. Слушайте, слушайте, что они говорят...»
Вот группа академистов; они категоричны, рубят с плеча: в восторге от Серова, восхищаются Левитаном. Новые слова, термины. Вспоминают выставку в школе Штиглица, всех этих шведов, норвежцев, финляндцев, сецессионистов, любят их, помнят поименно. Как они ярки, как много в них света! Вот настоящая живопись! Там есть «настроение». Ясно, что надо делать... Мы с ними. А если с ними, то, значит, - против М., против К., против всех этих черных, тяжелых, тенденциозных полотен.
Так говорила тогда зеленая академическая молодежь. Так говорили и мыслили уже многие. Имя Дягилева повторялось чаще и чаще. Дягилев и его друзья, главным образом Александр Бенуа, поставили себе целью так или иначе завербовать все, что было тогда молодого, свежего, и тем самым ослабить приток новых сил куда бы то ни было. К даровитым, смелым новаторам потянулись все те, кто смутно искал выхода из тупика, в который зашли тогда передвижники, сыгравшие в 1880-х и 1890-х годах такую незабываемую роль в русском искусстве. А Дягилев зорким глазом вглядывался в людей и без промаха брал то, что ему было нужно. С Передвижной первыми попали в поле его зрения четверо: Серов, Константин Коровин, Левитан и пишущий эти строки, и мы четверо вошли в основную группу будущего «Мира искусства».
В тот год я выставил картину, которая многим нравилась. В день открытия я, как и все участники, был на выставке и там узнал, что меня ищет А.Н.Бенуа, обративший перед тем на себя внимание таинственным замком, приобретенным П.М.Третьяковым.
Мы познакомились, разговорились. Я услышал от него похвалы моей картине, от которых он не отказался и позднее. Похвалы эти были тем более приятны мне, что во многом они совпадали с тем, что я сам от себя требовал. Он подошел к моему странному старичку умно, все до конца понял, не придав картине предвзятой окраски. Ведь и было в ней все так просто, и искать несуществующего был бы напрасный труд.
Тогда же я познакомился с С.П.Дягилевым и стал бывать у него, стал вглядываться в новых для меня людей, таких молодых, энергичных, непохожих на передвижников. Многое мне в них нравилось, но и многое было мне чуждо, неясно, и это заставляло меня быть сдержанным, не порывать связи со старым, хотя и не во всем любезным, но таким знакомым, понятным.
Я не мог, как Серов, сразу порвать с чуждыми ему передвижниками и, как он, отдаться бесповоротно кружку «Мир искусства», ему родственному по культуре. Серов - западник, петербуржец - сразу нашел в них то, что искал, чего жаждала его художественная природа. Сильно потянуло к ним Константина Коровина, великолепного живописца, для которого живопись - была все. Труднее входил туда Левитан, тонкий поэт-лирик, носивший в своей душе склонности к мечтательности, идеализму, чему невольно подчинял себя как живописец. Еще труднее было мне, не только москвичу по воспитанию, но москвичу и по складу души, ума, идеалов, быть может, еще бессознательно носящему особые задания религиозных исканий, столь, казалось мне, чуждых петербуржцам. Не находя отзвука на мое душевное состояние у передвижников, я не нашел его и в кружке «Мир искусства», и в этом я был ближе других к Левитану. Мы поверяли друг другу свои недоумения, тревоги и опасения и, приняв предложение участвовать на выставке «Мира искусства», мы не бросили передвижников, что, естественно, раздражало Дягилева, человека очень властного, решительного, не желавшего считаться с нашим душевным состоянием.
Мы с Левитаном мало-помалу очутились в положении подозреваемых как тем, так и другим обществом, и понемногу приходили к мысли создать свое самостоятельное художественное содружество, в основу которого должны были стать наши два имени, в надежде, что в будущем к нам присоединятся единомышленники-москвичи.
К такому решению мы были близки, когда тяжко больной Левитан скончался. Я же, занятый церковными работами, далеко живущий от Москвы и Петербурга, один осуществить этого дела не мог.
К тому времени в состав «Мира искусства», кроме упомянутых четырех передвижников, входили: Серов, Врубель, Сомов, Бакст, Головин, Малютин, Александр Бенуа; были там - Малявин, Рерих, Лансере, Поленов, Якунчиков, Остроумова-Лебедева, Добужинский и другие.
А Дягилев - такой обаятельный, смелый, как солнце среди пасмурных передвижников - освещал художественный мир...
Это и был расцвет «Мира искусства». Однако пропасть между мной и обоими обществами (передвижниками и «Миром искусства») все росла и росла, и было достаточно ничтожного повода, чтобы разрыв совершился, - что и случилось. Я почти одновременно вышел из членов Товарищества и из состава «Мира искусства». Изменился к тому времени и характер «Мира искусства».
Дягилев власть свою разделил с Серовым и Бенуа. «Мир искусства», не теряя своей яркости и значения, захватил тогда и крайние течения того времени, хотя и не увлекался ими.
Но недолго оставался Дягилев среди созданного им дела. Его тянуло на Запад, в Европу - и он уехал туда. Его художественные выставки, постановка русской оперы, балета в Лондоне, в Париже и позднее за океаном прославили русское искусство. О нем восторженно заговорил Старый и Новый свет. Дягилев - явление чисто русское, хотя и чрезвычайное. В нем соединились все особенности русской одаренности. Спокон веков в отечестве нашем не переводились Дягилевы. Они - то тут, то там - давали себя знать.
Редкое поколение в какой-нибудь области не имело своего Дягилева, человека огромных дарований, не меньших дерзновений, и не их вина, что в прошлом не всегда наша страна, наше общество умело их оценить и с равным талантом силы их использовать».
_________________________________
Сезон 1929 года
В мае и июне 1929 года в Монте-Карло и Париже прошли премьеры «Бала», «Блудного сына» и «Лисы» — постановки последнего сезона Русского балета Дягилева. «Лису» на музыку Стравинского уже ставила в 1922 году Бронислава Нижинская, но на этот раз обновить хореографию балета Дягилев поручил своему фавориту Лифарю, так как не расстался с мыслью сделать из него балетмейстера. Как постановка этого балета, так и ведущие партии в «Бале» и «Блудном сыне» удались молодому танцовщику, и публика «неистовствовала».
В июне и июле труппа Дягилева выступала в лондонском Ковент-Гардене. В репертуар была включена и «Весна священная», вызвавшая волну негодования в 1913 году, но на этот раз с восторгом принятая зрителями. Затем в конце июля и начале августа прошли короткие гастроли в Венеции.
Там здоровье Дягилева внезапно ухудшилось — из-за обострения диабета у него случился удар (инсульт), от которого он умер 19 августа 1929 года и был похоронен на острове Сан-Микеле в Италии.
После смерти Дягилева его труппа распалась. Баланчин уехал в США, где стал реформатором американского балета.
Мясин совместно с полковником де Базилем основал труппу «Русский балет Монте-Карло», которая сохранила репертуар «Русского балета Дягилева» и во многом продолжала его традиции.
Лифарь остался во Франции и возглавил балетную труппу Гранд-опера, сделав огромный вклад в развитие французского балета.
Серж Лифарь
Леонид Мясин
Вацлав Нижинский
Тамара Карсавина и Вацлав Нижинский в балете "Жизель"
Вера и Михаил Фокины. "Шахерезада"
Дягилев Павел Павлович, Дягилева Елена Валериановна, их сыновья Валерий, Юрий и Сергей (1880-е гг.)
В 2002 году о Сергее Дягилеве была подготовлена телевизионная передача «Судьба подвижника. Сергей Дягилев».
31 марта 1872 года – 19 августа 1929 года | | Комментариев: 0 | |
|
| |
За каждым успешным мужчиной стоит любовь женщины.
За каждой успешной женщиной стоит предательство мужчин.
Чёрт возьми! Это - правда!
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
 Гуцаленко Николай«ИСТОРИЯ БЕЛОГО ИНДЕЙЦА»
Как предисловие хочу рассказать, что произошло в марте 1927 года в Донском Кадетском Корпусе в Горажде (Югославия).
Были мы в седьмом классе и вот, во время переменки вечерних занятий, произошел с моим одноклассником Николаем Гуцаленко из ряда вон выходящий случай, взбудораживший весь корпус.
Николай был приходящим и решил забежать домой, благо дом находился через дорогу от корпуса, и вот там разыгралась история, которая повлияла на всю его дальнейшую жизнь и которую я, ради камуфлирования действующих лиц, назову финалом Шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта», но в сильно измененном виде. В этой версии не Ромео бегал за Джульеттой, а наоборот и, когда он бывал во дворе, соседка Джульетта, проживавшая на втором этаже, выходила на балкон, заигрывала и кокетничала с Ромео. В этот злополучный вечер никого кроме них в доме не оказалось и Джульетта позвала Ромео к себе, где и начался финал трагедии в результате которого сначала Ромео засадили в карцер, а затем исключили из корпуса.
Опасаясь преследования, жил он некоторое время в соседнем селе и мы ему приносили еду, встречаясь на опушке леса. Затем он вышел из нашего поля зрения и только много позже дошли до нас слухи о том, что он попал в Америку и последний раз его видели где-то на Амазонке.
Вдруг, теперь, по прошествии более полу века, он опять появился на Свет Божий, и у меня завязалась с ним оживленная переписка. Я был поражен характером и силой воли этого человека, который, попав в беду и пройдя суровое испытание жизни, сумел выйти из нее победителем и твердо стать на ноги. Жизнь его была настолько своеобразна и колоритна, что я решил поделиться сведениями о ней со всеми кадетами, его помнившими и даже его не знавшими.
Прожив долгие годы в диких местах Перу, где население состоит на 46% из чистокровных индейцев, 43% смеси индейцев с испанцами и только 1196 белых и не имея никакого контакта с русскими, он сохранил русскость и любовь к своему прошлому несравненно больше, чем мы, живущие в цивилизованном мире.
Мне кажется, лучше всего будет, если я в описаниях воспользуюсь его же словами, беря сведения из писем и выписки из дневника, которые он посылал мне и моему брату Глебу.
В 1925 году меня «уважили просьбой» — пишет Николай — переселиться из Русского Кадетского Корпуса в Донской, иначе бы выгнали за хулиганство и скверные успехи. Директор корпуса ген. Адамович уж не мог больше и слышать обо мне и, когда я пришел с ним прощаться, сказал: «Слава Богу, избавился от вас, наконец».
В Донском Кад. Корпусе поместили меня в 39-й выпуск, но за великие успехи заставили зимовать в шестом классе и вот я попал в лихой 40-ой выпуск. Закончил 6-ой и первую треть 7-го класса, о чем у меня до сих пор сохранилось свидетельство, но было неожиданностью, что - я вышел вторым учеником в отделении. Выгнали меня из корпуса, обвинив в таком проступке, который не мог и вообразить. Но я всегда был Дон Кихотом и тогда еще верил в людей, был наивен, да к тому же вздумал винить во всем себя, ну вот и выгнали меня с волчьим билетом. Жизнь моя была испорчена, и происшедший случай заставил меня навсегда остерегаться женщин.
Затем я попал на слесарные курсы на военный завод в Крагуевце, где по ночам зубрил, намереваясь сдать экзамен за седьмой класс, и сдал бы его, но из-за волчьего билета не смог. Морально тяжело было чувствовать себя каким-то изгоем, вот и задумал уехать куда-либо, где меня никто не знал.
Пробыл на заводе два года и в 1929 году уехал в Перу с колонией кубанских казаков ген. Павличенко.
Отговаривали меня друзья, но упрямый хохол все же уехал, хоть и жалел потом, и проклинал судьбу, трясясь от желтой лихорадки.
Спасаясь от нее, убежал, в конце концов, на высокие горы (4000-5000 метров над уровнем моря), где и прожил долгие годы, женился, прижил пятеро детей и есть у меня 13 внуков. И дети, и внуки кровь с молоком — пригожие и хорошие. Дети, я и жена - здешние граждане, только я русский по душе, но так здесь обжился, что друзья меня зовут «Белым Индейцем».
Ведь я свободно говорю по-индейски — я с ними прожил более 50-ти дет, и многому от них научился, особенно лечиться травами и корнями.
Когда пришла Аграрная Реформа, за гроши отобрали мое именье и должны мы были уехать в город, где у меня есть ранее приобретенная большая квартира. В моей конторе (кабинете) — русский уголок, где висят портреты Императора Александра III и последней Императорской Семьи замученной большевиками, мои донские погоны, а на иконах вышитые полотенца — подарок мамы. Там же находится альбом фотоснимков из корпусов в Сараево, Билече и Горажде. В зале (гостиной) у меня русские картины, а на полке пластинки с русской музыкой. Как станет на душе грустно, ставлю пластинку за пластинкой и, слушая, вспоминаю прошлое: выезд из Новочеркасска, Принкипо, Лемнос, Врнячку Баню, Сараево, Билече, Горажде и Крагуевац с его заводом, а затем Перу с казачьей песней:
Эх, Перу, ты наша каторга, —
Заграничная тюрьма.
На твоих лесах тропических
Дух казачий умирал.
Кадетский жетон у меня украли, а погоны сохранил и когда умру, завещал детям, чтобы положили их на мое сердце.
Еще в корпусе, имея намерение поступить на медицинский факультет, брал уроки латинского языка у г-жи Сергиевской. По глупости и неопытности рухнули мои мечты стать доктором, но латинский язык здесь мне очень пригодился. Сейчас я свободно говорю и пишу по-испански и по-индейски. Французский без практики забыл, а вот, чтобы не забыть мой родной язык, слушаю пластинки и вслух распеваю русские песни, чтобы слышать родную речь. Ведь здесь русских нет — почему-то они здесь не задерживаются. Хоть я и простой человек, и недоучка, но всегда гордился быть русским и даже вошло в привычку, что если кто-либо спросит - откуда я, то отвечаю что «По милости Божяей родился в наилучшей стране мира, в МАТУШКЕ РОССИИ».
Кстати вспоминаю, когда я заочно занимался в Ветеринарном Бренч Институте, то списался с одним американцем — другом моих родителей и просил у него возможности достать мне пособия на русском языке. Он познакомил меня с проф. Николаем Романовым и этот русский человек мне написал, что мне не нужны книги на русском языке, т. к., живя между испанцами, должен читать и говорить по-испански — не к чему мне русский язык. Я почувствовал, что мне дали пощечину — столько грусти принесло мне это письмо.
26 июня 1929 года прибыла колония кубанских казаков в Перу и нам устроили прием с оригинальным угощением «пачаманка» — жареный бык с начинкой из кур, индюков, морских свинок и даже ягненка. Жарят его в яме, обложенной плоскими камнями, которые сначала накаляются расположенным внутри костром. Затем золу с углями выметают и кладут туда начиненного быка, сверху покрывают его каменными плитками, засыпают землей и дерном и на этом кургане опять разводят костер на всю ночь. На следующий день быка вынимают и едят горячим с хлебом или с «тамалями», сделанными из кукурузной муки с начинкой маслин и паприки. Все это было очень вкусно.
Дальше ехали мы из Лимы по железной дороге самой высокой в мире — 5100 метров над уровнем моря. От такой высоты большинство казаков болело за исключением меня и немногих. Я тут с успехом прошел испытание для моей будущей жизни на высоких Кордильерах.
Сначала колонию разместили в Тамбо-де-ла-Мар, где казаки проложили 8,5 км. шоссейной дороги. Я же, не получая платы, стал протестовать, и меня с другими строптивыми убрали в предполагаемое постоянное размещение колонии у реки Ануримака, которая в ноябре и декабре так разлилась, что нам пришлось удрать. Видя в какую обстановку мы попали, не имея ни продуктов, ни медицинской помощи и с очень мрачной перспективой на будущее, я решил бежать и подбил Николая Лукашевича бывшего омского кадета двумя годами старше меня. И нужно было видеть реку, по которой мы намеревались плыть на плоту, чтобы понять пожилых людей отказавшихся плыть с нами. После этого ужасного путешествия, потеряв все имущество и сохранив только жизнь, и то, что было на нас, мы доплыли до городишка, где нас приютил почтовый чиновник далматинец, проживший в Перу 45 лет и забывший свой родной язык.
Чтобы приобрести самое необходимое, стали мы работать чернорабочими на постройке польской колонии, но Лукашевич, не выдержав рабского труда, отправился в город. Там попал в больницу, где оборвалась его короткая жизнь. Через две недели я тоже заболел желтой лихорадкой, но меня выходили поляки, у которых я проживал.
Попал я затем на работу, как приказчик, на кофейную плантацию в тропических лесах на границе с Бразилией. Здесь я научился языкам индейских племен «пиро» и «кампо» — рабочих плантации. Научился я и их еде, которую составляют бананы, юкка, побеги некоторых пальм и даже жареные черви из пальмовых орехов, толщиной в палец. Жарят их в пальмовом масле и получаются очень вкусные шкварки. Сперва меня угостили, а затем показали корзину полную этих червей.
Также научился красить ноги и руки жиром фрукта «вито». К ночи смажешь маслом этого фрукта, а утром ноги и руки совершенно черные. Это предохраняет от язв между пальцами, так как ноги и руки все время мокрые.
Три года я прожил в этих лесах, где споры разрешались карабинами — кто более быстр, разрешал спор в свою пользу. Здесь я тоже научился стрельбе с бедра и бросанию ножей и «мачет». В Манаусе ранил ножом одного мулата, а в Лорето продырявил пулей правый бок моего противника. Мне чуть не прострелили голову. А ядовитая змея «джергон» укусила за палец левой руки, но индейцы меня вылечили.
Ходил я тогда с разрисованным лицом по-индейски и научился стрелять из лука (лук и стрелы сохранил). Первые годы невозможно было хорошо зарабатывать, но я удовлетворялся охотой и рыбной ловлей стрелами по-индейски и жил припеваючи, как Робинзон Крузо.
Между прочим, индейцы татуируют свои лица, а девушки на праздниках свои груди. На одном из таких празднеств, называемом «пишьта», когда девочки переходят в девушек, и когда их соберется приличное количество, делают пиршество: одевают их празднично — голые до пояса с расписанными грудями и руками и с короной из перьев на голове. Начинаются пляски девушек и, конечно, пьянство всех. Пьют квас сделанный из переброженой юкки. Хозяин именья посылал трех служащих с карабинами, чтобы не было драки между индейцами.
Но лихорадка меня беспокоила — каждые 15 дней меня трясло. Надоело мне периодически болеть, а к тому же захотелось познакомиться с Куско — центром бывшей империи инков — и пустился я в путешествие вверх по рекам тропического района, продолжавшегося два с половиной месяца, и сделался белым дикарем. От индейцев научился управлять пирогой веслом и «танганом» (длинный бамбуковый шест, которым отталкиваешься от дна реки, продвигая пирогу против течения).
Научился стрелять из лука и ружья и ловить рыбу стрелами и гарпуном.
Для охоты индейцы приготовляют собак особым способом: чтобы собака различала запах дичи для которой ее тренируют, начиная со щенка, нагревают желудок дичи на огне и капают горячим жиром на нос собаки, а чтобы не ленилась бегать, проводят разогретым наконечником стрелы между пальцами лап. Для каждой дичи имеется специальная собака.
В сухое время охотиться легко, так как преследуемая собакой дичь бросается в воду и ныряет, а в прозрачной воде ее легко убить из ружья или стрелой из лука. В дождливое же время вода очень мутна, охотиться трудно, и приходится страдать без мясной пищи. Кроме привычного мяса птиц и животных, ели мы и удавов — белое мясо между куриным и рыбьим, также мясо черепах и разные блюда из черепашьих яиц — все очень вкусно. Мясо обезьян тоже очень вкусное. Удавы здесь бывают более 10 метров длины, а крокодилы, по здешнему «лагардо», к старости — около метра шириной в груди.
Из сока лиан и сока еще каких-то листьев, индейцы приготовляют питье «уяваска», которое пьется в количестве пол рюмки, чтобы узнать, что происходит в семье во время долгой разлуки. Так как я более двух лет ничего не знал о моей семье, то и я хлебнул этого зелья, лежа на циновке на пляже в новолуние. И что же? Как во сне, увидел маму и брата в незнакомой квартире. Они тогда переселились в Хорватию. На следующий день, мне казалось, что я встал с постели после продолжительной болезни с совершенно развинченными нервами. Никогда больше этого эксперимента не повторял.
Природа там замечательная. Бывало, ляжешь у костра и смотришь в небо, а звезды ясные-ясные. Вот и затянешь русскую песенку, а затем заберешься под москитер, чтобы индейцы не видели, как плачет русский о своем прошлом, родимом и любимом.
Перед посещением города Куско, когда я управлял плантацией сахарного тростника и заводом сахара и водки, получил от моего бывшего директора ген. Адамовича письмо с поздравлением, о том, что вышел я на прямую дорогу и стал полезным членом общества. Помню, на прощанье он мне написал на память: «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». И вот следуя этому, как и девизу Виленского Военного Училища «Один в поле, и тот воин», я и вправду добился хорошего положения в обществе.
Побывав в городе Куско, осмотрев достопримечательности столицы бывшей империи и увидев грязь и неопрятность жителей, я там узнал, что все казаки-колонисты разъехались, и в Перу остался только я один.
Вот и заболело русское сердце в одиночестве, вдали от всего родного. Но хныкать долго не мог и вернувшись в леса, стал работать на лесопилке. Когда же хозяин решил женить меня на одной из своих дочерей, перешел на другую лесопилку, а там произошло то же самое и мне пришлось уйти, ибо «Гуцаленко не продается».
В 30-ых годах кризис был очень суровый — ни у кого не было денег — и тяжело было найти работу. К тому же никто не хотел иметь дело с русскими, считая, что они все коммунисты. И мне пришлось туго, но, как говорится, «не имей сто рублей, а имей сто друзей», а у меня друзей было много. Вот они и помогли мне устроиться на работу, которая определила всю мою дальнейшую жизнь.
2 февраля 1933 года они меня устроили управляющим большого скотоводческого имения «Ризквивоча» на высоте более 4000 метров над уровнем моря, на одном из плоскогорьев Кордильер около вечных ледников. В продолжение этой работы заочно учился и получил аттестат квалифицированного управляющего имениями и так же учился ветеринарии. Хозяйка этого имения — вдова с пятью взрослыми сыновьями — купила мне целую библиотеку книг по этому предмету и выписала полдюжины скотоводческих журналов.
Ну, вот и нашел я мое настоящее призвание в жизни, и прожил более 30 лет на этом плоскогорье, сначала в чужом, а затем в моем собственном имении, занимаясь скотоводством и избавившись от досадной лихорадки.
Населяют эту область индейцы племени «Кечуа» — самое многочисленное племя этого уезда. Отличаются они от других индейцев своей воинственностью, кроме того, воры они ужасные. Во всем Перу они славятся как разбойники и грабители. Все они скотоводы и работают в больших скотоводческих имениях, но имеют отдельно в небольшом количестве и свою собственную скотину.
Вот куда я попал. Но тогда я был молод и никого и ничего не боялся, а меня боялись, так как безжалостно наказывал воров и бандитов. Хозяйка четырех имений, которыми я управлял, звалась Ермила Веласко, ну вот меня и прозвали «Гринго де сеньора Ермила» и даже в городе Куско меня знали по этому прозвищу.
И был у меня замечательный конь по имени «Качарилявай», что с индейского значит «Только пусти меня». Боевой был конь, который без боязни всех топтал под себя, кусался и лягался во все стороны, и на всем скаку ударял грудью чужих лошадей, и валил на землю и лошадь, и седока. И не было у него другого аллюра как галоп и карьер. Было мне тогда 23 года, и был я счастлив иметь под собой такую чудную лошадь. А когда мы бились против коновалов и бандитов, так врезывался я на моем коне с кастетом в руке и чувствовал себя Кузьмой Крючковым или Русланом. И боялись меня воры, так как попасть в мои руки значило быть повешенным на «дыбу» и выпоротым моими служащими.
И в течение семи лет моего управления, слушались меня все 300 индейских семейств, и не было больше краж скота. А когда меня видели издалека, то съезжали с дороги по которой я ехал, а когда въезжал, гарцуя на лошади в уездный городишко, то кланялись снимая шляпы. Но не надо думать, что я был каким-то садистом-извергом, просто тамошние обычаи научили меня «с волками жить — по волчьи выть».
В самом начале, будучи еще новичком, поехал я с одним индейцем и вьючным мулом в город за покупками, и на обратном пути случайно попал на обед к знакомому полицейскому, который праздновал именины своей жены. Чтобы индеец с вьюками не ожидал меня, отправил я его домой, намереваясь позже его догнать. Но тост за тостом, рюмка за рюмкой, и вот попрощался я с друзьями только в пять часов вечера и поскакал вдогонку. Дорога была горная, и надо было спускаться 15 верст до моста через реку, а затем столько же подниматься на другом берегу.
Лошадь, конечно, устала и я остановился передохнуть около каменного забора, какие делают пастухи. Начал падать град и я привязал шерстяной шалью мою шляпу, чтобы ее не снесло ветром, а тут вдруг напали на меня четыре верховых индейца со своими нагайками. Под рукой я имел достаточно камней и начал ими защищаться. Разбил голову одной лошади, да и седоки получили хорошие ушибы, но они были верхом, а я пеший, да еще держал левой рукой недоуздок моего коня, чтобы его у меня не украли. И пришло мне в голову позвать моего компаньона и, к моему удивлению, кто-то мне издали ответил. Бандиты, видя, что не могли справиться со мной одним, а тут еще может прийти кто-то мне на помощь, повернули своих лошадей и ускакали. Я тоже вскочил на моего коня и помчался домой в имение, а там узнал, что мой рабочий приехал часа 2-3 тому назад, отдал покупки и отправился к себе домой. Кто же мне ответил в тот критический момент? Бог его знает. С тех пор, если кто-либо со мной не здоровался, то получал несколько ударов плетью. Постепенно меня начали уважать все индейцы, и свои и чужие, и никто на меня не нападал, хоть я и ездил всегда без конвоя.
По вере все индейцы католики, но христианская религия так перемешана с языческим культом, что трудно сказать, где кончается одно и начинается другое. Например, на храмовом празднике, раньше литургии, индейцы делают приношения злым духам, чтобы все празднество прошло без какого-либо скверного происшествия. Самый акт приношения совершается следующим образом: садится колдун перед расстеленным на земле плащом, и сперва произносит христианские молитвы, а затем на особый шерстяной платок кладет кокосовые листья, кукурузные зерна, жир ламы, ладан, семена конивы, семена кокаинового дерева и все это по числу лиц, присутствующих на этом празднике. Затем на кукурузный качан, полный зернами, надевает как бы шапку из ламового жира, украшая ее серебряной и золотой бумагой и вставляя несколько стеклянных бусинок в виде глаз, а также некоторые оловянные штучки в виде стола, ножа, вилки, ложки и т. п. Называется это «пукара», что значит город. Для пущей важности втыкают несколько соломинок, украшенных серебряной и золотой бумагой — это флаги. Все это кропят вином и водкой, а затем посыпают пылью, получаемой от трения камнем о камень. Когда все это готово, то для всех наливают в большие миски кукурузный квас и пьющий должен осушить миску залпом и произнести пожелание, чтобы духи приняли пожертвование. Когда и это сделано, то один из индейцев, прося разрешение у всего собрания, подносит каждому сверток с жертвоприношением, как бы прося благословения, и надо дохнуть на сверток, чтобы жертва была духом хорошо принята. Потом сверток уносят, и сжигают и если огонь трещит, то говорится, что дух сердится.
Нужно сказать, что название нашего района «Чумбивилькас» происходит от имени какого-то колдуна («Рыжий колдун»), ну вот и люди здесь суеверны и любят колдовать. Но чтобы стать колдуном, надо чтоб человека три раза ударила молния, не убив его. Затем этот человек лезет на «говорящую гору», на вершине которой есть пещера и в ней каменная плита-стол, где делаются приношения духам. Ну, вот, и меня три раза ударила молния, дважды убив мулов на которых я ехал, а я встал после обморока, а в третий раз, по рассказам индейцев, меня молния подняла на воздух с лошадью и мы упали в болото. Если бы моя одежда и шерсть лошади не были обожжены огнем, так я и сам не поверил бы этому.
Как бы в шутку, индейцы сказали, что я был готов, чтобы духи меня посвятили в колдуна. Вот я и вздумал посмотреть, что это там происходит, оседлал моего любимого коня «Канарейку» и полез в гору, потеряв более 2-3 часов на подъем, так как не было даже тропинки, а только камни да утесы. Пошел впереди, а конь карабкался за мной сзади.
Добрались мы часам к четырем по полудни, и я начал обшаривать и осматривать пещеру, у которой было множество узких и кривых проходов.
А когда к вечеру подул ветер, то пещера завыла на все голоса. Мой конь шарахнулся от испуга, и я должен был привязать его, ибо, если бы убежал, мог бы свалиться в обрыв.
Пока я осматривал пещеру, солнце зашло, и в сумерках было опасно спускаться вниз без дороги. Вот и остались мы спать холодные и голодные. Привязал я коня к столу приношений и провел ночь с таким концертом, что и Миланская Ла Скала не слышала. Но акустика была дьявольская и мой конь провел ночь, дрожа от страха.
Как только начало светать, стали мы спускаться, что было много труднее подъема. Внизу, в долине, меня ожидало более двадцати индейцев, которые думали, что духи меня сожрали. Ведь никто никогда там ночью не оставался. Суеверие индейцев заставило их считать, что я всю ночь на горе разговаривал с духами. Замечательнее же всего было то, что мой конь оставил свое приношение духам на столе.
Кроме обычаев, связанных с язычеством, есть и другие, напоминающие средневековье. Так, например, на Новый Год, по обычаю, все индейцы обоего пола идут на гору «Тохто», где пьют и пьянствуют в свое удовольствие, а затем начинают бой с индейцами другого уезда.
Эти также собираются на празднество и, чтобы показать свою удаль и молодечество, вызывают соседей на бой. Сперва скачут верхом, размахивая своими «ливи» (веревка о трех концах, на которых привязаны каменные шары), затем их сменяют пешие с пращами, кидающими камни, а в самом разгаре битвы и эти отходят на задний план и люди дерутся врукопашную и железными палками.
В продолжение драки, индианки поют боевые песни своим мужьям, женихам и возлюбленным. В этих новогодних боях многие погибают, но никому и в голову не приходит жаловаться, ибо говорят: «Никто не виноват, таков уж обычай. На это и война, чтобы не бояться града камней».
И я принимал участие в этих диких схватках, хотя и сознавал всю бессмыслицу такого поступка. Лишь по просьбе моей невесты я перестал участвовать в этих боях, которые, по правде сказать, давали мне большое развлечение в моей обыденной жизни.
Проработал я в имениях «Ризквивоча» вдовы Ермилы Веласко пять лет и почувствовал, что попал на путь моего призвания в жизни. И не удивительно, ведь мои предки из племени гуцулов (откуда и происходит наша фамилия) испокон были скотоводами на Карпатах. Будучи уже опытным теоретически и практически, пошел я работать с альпаками и ламами, где организовал первый рассадник белых альпак. Затем три года проработал как главный инспектор в Южном Скотоводческом Обществе с 13-ю имениями. В конце концов, стал собственником маленького имения «Низогума», оборудовал его всеми удобствами и стал разводить чистокровных овец «Корриедоле» и коров «Браун Свисс», а также хороших лошадей и мулов. Стал получать призы за мою славную скотину и все фермеры знали мою фамилию. Это была верхушка моего успеха, а тут вдруг подошла Аграрная Реформа, по которой за бесценок отобрали мое имение, стоившее мне большого труда и денег, посадили меня на мель и очутился я у дырявого корыта.
С самого начала было у меня желание познакомиться с индейцами, подражая им. Прожив три года в тропических лесах, я выучил, как я уже говорил, языки двух небольших индейских племен: «Пиро» и «Кампа» — к этому у меня были способности, а затем, забравшись на горы района Куско, где я провел более 30 лет, выучил в совершенстве и язык «Кечуа» — самого многочисленного индейского племени. Я участвовал во всех празднествах, колдованиях и происшествиях индейцев, и сжился с обычаями, пищей и питьем этих людей. От них я научился арканить и употреблять «ливи», объезжать диких жеребцов и мулов. Не брезговал есть с ними, разговаривая на их языке. В моем имении, я, жена и дети, все мы плясали с моими пастухами и их женами. Отношения между нами были самые сердечные и, благодаря их внимательному уходу за моим скотом, я смог получать призы за моих чемпионов. А когда должны были забрать мое имение, мои индейцы-пастухи помогли мне вывезти мою мебель и вещи в наше новое место жительства и здесь нас до сих пор посещают.
В имении было у меня стадо диких коров и быков, ну и на праздниках заставлял моих индейцев с ними бороться как тореадоров, в чем и сам принимал участие, но пришлось все стадо ликвидировать, так как причиняло мне много хлопот нападениями на прохожих. В свободное время учился самоучкой джигитовке, а моих индейцев учил играть в «поло». Они хорошо преследовали мяч на наших горных полудиких лошадях. И не мудрено, ведь они с детства привыкают скакать на этих лошадях.
Трудно было жить холостым. Было мне тогда 22 года, а я, после злополучного происшествия в корпусе, женщин избегал, и приходилось утомлять мою плоть продолжительными скачками или ночным преследованием конокрадов и воров скотины, после чего ложился как убитый спать. Так я протянул два года и, наконец, женился в 24 года на красивой девушке полуиспанке-полуитальянке. За 9,5 лет было у нас шестеро детей, и все эти годы были мы влюблены друг в друга, но при последних родах я ее потерял, и осталось у меня четверо сирот.
Моя вторая жена, прекрасный человек, помогла мне поставить сирот на ноги, и дала им материнскую ласку, не делая разницы между ними и своим сыном. Единственно, не хватает ей быть русской, чтобы было с кем поделиться любовью ко всему нашему — русскому. Но так как нет полного счастья в этом мире, я счастлив в моей семье. Для поддержания же моей русскости, я всегда пел наши русские песни, в которых отражается широкая наша натура.
Помню еще в Сараево нас учили песне, которая и называется «Русская Песня»:
Что за песни, ай да песни
Распевает наша Русь.
Коль захочешь, так хоть тресни,
Так не спеть тебе француз.
Золотые, удалые, не немецкие,
Песни русские, живые, молодецкие.
Запоешь про сине море,
Иль про матушку реку,
Про сердечное ли горе,
Про кручинушку — тоску.
Иль как гаркнешь: «Гей, малина,
Не шуми дремучий бор» —
Слышно Руси исполина,
И раздолье и простор.
Трудно поверить что, будучи окружен людьми, можно себя чувствовать совершенно одиноким. А вот это и произошло со мной. Особенно это ощущалось на наши Праздники Рождества и Пасхи, когда я переживал отчужденность от всего меня окружающего.
Помню, был у меня друг урядник, сильный как медведь, честный, работящий и имеющий настоящую русскую душу. Работал он контрактором на шоссе, оканчивал контракт и все пропивал, а когда я ему говорил, что так не хорошо, он отвечал: «Что ты знаешь, сопляк, к чему буду беречь деньги? Работать человеку должно, а к чему мне деньги, если я никогда Кубани не увижу?»
И я его понимал, но так рассуждать не смел — у меня была семья, о которой я был обязан заботиться.
Когда мы еще жили в имении, купил я квартиру в городе Арекипа, думая останавливаться в ней проездом в Лиму к детям, но через два года по Аграрной Реформе отобрали мое имение и то, что должно было служить нам пристанищем при проезде, стало нашим постоянным жилищем.
Вот тебе судьба человека, проведшего всю жизнь на свежем воздухе, а к старости обязанному жить в какой-то клетке. Сперва было непривычно, садился на мою камионетку и отправлялся в горы подышать свежим воздухом, но понемногу свыкся и живу теперь припеваючи как улитка в раковине.
Занялся собиранием старины: картин, мебели, книг, фарфора, серебра, глиняных изваянии и т. п. и, хоть прежнего изобилия нет, но и недостатка тоже нет. Пятьдесят лет провел верхом на лошади и мулах, а сейчас живу бобылем, вот от безделья и разжирел ужасно как откормленный боров.
Живем мы в центре города, но вечером и ночью предпочитаем не выходить — могут раздеть догола. Ведь у жены сорвали золотые серьги прямо из ушей, несколько раз порезали сумочки, украли очки в золотой оправе — подарок ее отца. А теперь и того хуже: грабят банки, убивают полицейских, взрывают бомбами дома государственных чиновников и богатых обывателей, крадут автомобили прямо с улиц. Хоть я всегда ношу на поясе «босанский нож» и хорошо им фехтую, но силы-то не прежние — укатали сивку крутые горки. И невольно приходит в голову замечание английского драматурга и критика Георгия Бернарда Шоу, который сказал:«Знакомясь больше с людьми — предпочитаешь больше собак».
Почему-то здешние обстоятельства не задержали никого из колонистов — я единственный остаток в этой индейской стране. Вторая эмиграция построила церковь в Лиме, но с приходом к власти левых, почти все разъехались, и церковь перешла в Метрополию. Сняли со стен портреты Царской Семьи, генералов Белого Движения и двуглавого орла на большой доске в целую стену. Я подарил для церкви 47-киловый колокол.
Последний раз, когда был на службе, не было ни одного русского, только арабы. Вот и кончилась русская церковь в Перу.
Прожил я 55 лет в Перу, вывел всех детей на хорошую дорогу, дав им русские имена: Татьяна, Маруся, Андрюша, Леночка и Давидка, но это все, а по душе они перуанцы-католики. Научил любить их Родину и честно служить ей, но я, хоть и принял перуанское подданство, перуанцем не сделался. Много меня заставили страдать за то, что я русский: сперва преследовали как коммуниста, а во время войны как монархиста-германофила. Хотел бы умереть в Чиле — там есть русское кладбище, но где бы меня ни закопали, душа моя, раньше, чем попасть на Суд Божий, полетит по русскому небу от края до края, от Иркутска, где я родился, до Умани — родины моих родителей и дальше через Армавир в Новороссийск, откуда навсегда покинул я мою Родину в туманный день 13-го января 1920 года.
Вот в старости, рассмотрев мое скверное поведение в Сараево, причинившее столько горя моим родным, думаю, что это наследственная любовь к авантюрам моих предков и желание превзойти всех хулиганством. Ведь по отцовской матери, мы потомки знаменитого атамана Гонты, залившего кровью неприятелей всю Украину, пока не взяли его в плен и поджарили в медном котле в Польше. По отчему отцу мы потомки какого-то Гуцала, убившего польского пана и бежавшего в Запорожскую Сечь, а затем женившегося и оседшего на Украине. Ну, вот эта кровь и течет в моих жилах, которая сделала меня хулиганом в юности, но также дала возможность справиться с серьезными проблемами в жизни среди дикарей-разбойников.
В заключение должен сказать, что история жизни Белого Индейца все время переплетается с переживаниями давно минувших дней, когда он был просто кадетом Николаем Гуцаленко. Если и были грустные моменты в его кадетской жизни, то были и такие, которые сделали его русским патриотом на всю жизнь. Он пишет: «Больше всего нас соединяла любовь к погонам с Императорским Вензелем и любовь к нашей Великой Родине».
И дальше: «Я уважал малиновые погоны, которые носил в Сараево и которые мне напоминали наши стрелковые - мой отец был кадровым офицером Сибирских Стрелков, — но наши донские я любил и до сих пор чту за их трафарет моего любимого Императора Александра Третьего».
Этому, как эхо, отдаются слова другого нашего кадета, бывшего хабаровца, А. Елиневского, помещенные в Памятке Донского Кадетского Корпуса: «Теперь, при догорающих вечерних огнях жизни, оглядывая пройденный путь, пусть, немного и путанный, с грехами и ошибками, но верный по направлению, с двумя войнами с красными, на которые ушло семь лет молодой жизни, — меня всегда наполняет горделивое сознание, теплой волной заполняющее душу, что у меня было счастье: два года носить донские синие погоны с гордым вензелем великого императора-миротворца»!
Необыкновенная история заграничного кадета рассказана Игорем Донцовым.
Из журнала "Кадетская перекличка" № 36 1984 г.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
 Гурджиев Георгий Иванович
Философ-мистик, композитор и путешественник
Одни считают его великим проходимцем, другие - избранным из избранных, входящим в эзотерический круг тайных владык мира. Он умел по желанию преображаться до неузнаваемости: изменял свой взгляд, лицо и даже тело, ибо был обладателем особого рода способностей и носителем энергии, превосходящей человеческое понимание. Он был примером абсолютной свободы и внутренней целостности. Но даже его ученики, общавшиеся с ним долгие годы, так до конца и не смогли понять его самого и его учение....
Георгий Гурджиев появился в России между 1911 и 1913 годами. К этому времени ему было около сорока лет. За спиной у него была сложная жизнь, разобраться в которой пытались многие биографы. Сам же он сделал все возможное, чтобы замести все следы, смешать факты с легендами, а иногда просто с абсурдом и анекдотами.
Для известного русского писателя, путешественника и исследователя «чудесного» Петра Демьяновича Успенского, встретившегося с Гурджиевым в 1914 году, и своих многочисленных российских, западноевропейских и американских последователей он был источником высшего знания. Для других он был «соблазнителем женщин», «поработителем мужчин», лжепророком и самим дьяволом.
Гурджиев немало поработал сам, чтобы создать этот двоящийся образ. Он подписывал свои послания ученикам как «Черный грек», «Тигр Туркестана» и «Племянник князя Мухранского». Однако что же мы действительно знаем о нем?
Начало начал
Он родился в 1870-х гг. в городе Александрополе (нынешний Гюмри), его отец был греком, а мать – армянкой. Отец был ашоком, собирателем и исполнителем древнего эпоса, а также мудрым человеком, покорно и с достоинством переносящим свои неудачи.
Интерес Гурджиева к мистическому православию сформировался под влиянием Русской и Армянской Церквей. Впоследствии Гурджиев назовет свое учение «эзотерическим христианством», тем самым отделив его от «официального» христианства, отношение к которому у Гурджиева было вполне типичным для большинства интеллигентов того времени.
Он много путешествовал, и если верить его рассказам о причинах этих путешествий, то главным их мотивом, несомненно, было стремление найти истину в форме древнего знания, возможно сохранившегося и дошедшего до нашего времени.
В 1915 году Гурджиев говорил в Москве с Успенским о «тибетских монастырях, Читрале, горе Афоне, суфийских школах в Персии, в Бухаре, восточном Туркестане, а также о дервишах разных орденов, но обо всем этом говорилось очень неопределенно». В разговорах с другими учениками, задававшими ему вопрос о местах, где он почерпнул свое учение, Гурджиев чаще всего упоминал Тибет, восточную Персию и Внешнюю Монголию. Его учение, несомненно, содержит в себе элементы тибетского буддизма, но также и элементы суфизма, йоги и других неизвестных никому традиций.
Гурджиев говорил Успенскому, что его путешествие на Восток было предпринято вместе с группой друзей, которые назвали себя «искателями истины». Среди них были люди, специализировавшиеся в различных областях знания и исследовавшие разные аспекты традиции. «Позже, – пишет Гурджиев, – когда мы собрались, мы сложили вместе все, что мы нашли».
Великий сердцевед
В российской столице его встретили с недоверием, прежде всего как человека из провинции. Гурджиев подпадал под этот стереотип, преодолеть который ему было непросто. Ведь в его задачу входило собрать под свое крыло искушенных и требовательных представителей интеллигенции и богемы, обладающих авторитетом и влиянием в обеих столицах.
Для того чтобы привлечь внимание этих кругов, по заказу Гурджиева один из его первых учеников написал небольшой программный опус, озаглавленный «Проблески истины». Для той же цели в одной из московских газет была помещена заметка о готовящемся к постановке балете «Битва магов». Именно ее прочитал Успенский и в связи с ней впервые обратил внимание на имя Гурджиева.
Георгий Гурджиев при первой же встрече с человеком умел задеть самый нерв его устремлений, страхов и надежд. Он говорил с музыкантами о «законе октавы», с художниками об объективном искусстве, с докторами о восточной медицине, с бизнесменами о бизнесе. С Успенским во время их первой встречи он заговорил на темы, интересовавшие в то время Успенского: о путешествиях и наркотиках, причем и в той, и в другой области он предстал перед ним человеком более опытным, чем его собеседник.
Другая разыгрываемая Гурджиевым линия поведения вела к созданию резко негативного впечатления. Он никогда не упускал случая создать для собеседника ситуацию напряжения, испытания, проверки. Ломка ожиданий, шок от встречи с неожиданным и непривычным, по мнению Гурджиева, должны были вести к пробуждению в человеке совести и сознания – двух важнейших элементов подлинно человеческой природы.
Озабоченный легкостью, с которой человек не поддается внешнему внушению и вытекающему из него «сну», в котором и проходит вся человеческая жизнь, Гурджиев предложил своим последователям метод самовоспоминания, ведущий к «пробуждению ото сна». Этот метод Гурджиев называл «четвертым путем», сочетающим в себе элементы трех других классических путей «пробуждения»: «путь факира», «путь монаха» и «путь йога».
Избегая концептуальной кристаллизации своего учения, Гурджиев изобретал различные способы, чтобы увести человека от поверхностного механического схватывания своих идей и направить его к их глубокому постижению. Это постижение было связано с изменением системы ценностей и ориентиров человека и должно было вести к обновлению жизни, которое и было главным смыслом и целью усилий Гурджиева.
Постепенно усилия Гурджиева начали вознаграждаться вниманием творческой интеллигенции российских столиц, вокруг него стали собираться нужные люди. И когда, наконец, появились условия для осуществления его грандиозных замыслов, происходит революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война. Гурджиев уезжает на Кавказ.
После отъезда Гурджиева Успенский собрал петербургскую группу и предложил ей эмигрировать за границу, однако реакция большинства была нерешительной. Многие все еще надеялись на чудо. В мае от Гурджиева пришла короткая телеграмма: «Если хотите отдохнуть, приезжайте ко мне».
Успенский первым откликнулся на призыв Гурджиева. Вскоре и другие ученики начали съезжаться к Гурджиеву из Москвы и Петрограда. К августу 1917 года в Ессентуках вокруг него собрались тринадцать человек. Некоторые жили вместе с Гурджиевым, другие приходили к нему рано утром и оставались до глубокой ночи. Спали по четыре часа. Ученики выполняли всю домашнюю работу, остальное время было заполнено беседами и упражнениями.
Странники Божии
В 1918 году Гурджиев и его спутники уезжают в Тифлис, куда еще не дошел пожар революции. Здесь он познакомился с Александром и Жанной де Зальцманами (Александр де Зальцман был талантливым театральным художником, а его жена Жанна учителем танцев по системе знаменитого хореографа Жана Далькроза) и начал работу над постановкой балета «Борьба магов».
Осенью 1919 года Гурджиев предложил де Зальцманам оформить их совместную деятельность как Институт гармонического развития человека. Теперь центральным в работе Гурджиева становился балет, который, по его мнению, должен был стать «школой». Участники балета должны были научиться управлять своим телом, продвигаясь таким образом к раскрытию высших форм сознания.
Между тем политическая обстановка в Тифлисе становилась все более неспокойной, и, хотя большевики пришли в Грузию лишь в январе 1921 года, Гурджиев принял решение покинуть этот город летом 1920 года. На попутном пароходе компания, состоящая из Гурджиева и его многочисленных спутников, отплыла из Батума в Константинополь.
Однако в августе 1921 года Гурджиев и его спутники вынуждены были уехать в Германию, которая в начале 1920-х годов была Меккой мистицизма.
После ряда неудачных попыток обосноваться со своим институтом в Германии Гурджиев начал готовиться к поездке в Англию к Успенскому. Он прибыл в Лондон в феврале 1922 года и встретился с его учениками. Но обосноваться в Англии, так же как и в Германии, Гурджиеву не удалось. Несмотря на хлопоты английских друзей, виза не была получена. Впрочем, Гурджиеву было поставлено условие, которое он не принял: он мог получить визу один, без спутников, приехавших с ним из Тифлиса и Константинополя.
Летом 1922 года на деньги, собранные учениками Успенского в Лондоне, Гурджиев купил замок Приэре в Авоне близ Фонтенбло и открыл в нем Институт гармонического развития человека. Туда устремились константинопольские и лондонские ученики Успенского. Работа Гурджиева в этот период была посвящена главным образом методам изучения ритма и пластики. В декабре 1923 года Гурджиев устроил в Париже в театре на Елисейских полях демонстрацию плясок дервишей и ритмических движений под специальную музыку, сочиненную им для этих целей. Вскоре после этого вместе со значительной частью своих учеников он уезжает на гастроли в Америку.
Трудовая жизнь в волшебном замке
Замок Приэре, взятый в начале 1922 года в аренду, вскоре был приобретен Гурджиевым на средства, собранные лондонскими учениками Успенского. В октябре 1922 года он въехал туда с толпой учеников, и там сразу же развернулась бурная деятельность. Прежде всего был напечатан проспект по-французски, извещавший публику об открытии «Института гармонического развития человека Георгия Гурджиева». Проспект начинался с рассказа об «искателях истины» и о российских приключениях Гурджиева и заканчивался внушительным числом последователей. Называлась цифра в 5 тысяч человек.
В англоязычном проспекте, который появился позже, Гурджиев напустил еще больше тумана. Там говорилось об изучении методов усовершенствования человеческого «Я» в соответствии с теориями европейских и восточных научных школ, о применении психологических методов к различным наукам, о космической психологии и вселенской механике, о теории относительности, нумерологии, астрофизике, алхимии, древней и современной восточной медицине, о психологии искусства, древней и новой философии, о гармонических ритмах и медицине.
В замке царила атмосфера экзальтации. Ходило множество рассказов о невероятных переживаниях, которые испытывали его обитатели.
Музыка Гурджиева, которую он часто исполнял сам на ручном органе, воспринималась большинством из обитателей замка как музыка сфер. Другие считали, что эта музыка непосредственно воздействует на человеческие эмоции, возбуждая радость, сожаление, страх и мощное стремление к «пробуждению». Музыка шла рука об руку с «движениями» и «храмовыми танцами», создавая совместно новый язык гурджиевского учения.
Обучение обычно длилось далеко за полночь, так что редко кому удавалось поспать больше трех-четырех часов. По теории Гурджиева, люди, которые спят по семь часов, теряют половину этого времени на некачественный сон, и только глубокий сон, связанный с физической усталостью, длящийся три-четыре часа, приносит человеку настоящий отдых.
Многие не выдерживали такого ритма, собирали свои вещи и уезжали. Гурджиев никого не удерживал, напротив, часто сам выпроваживал неугодных. Другие погружались в фантазии, жили как во сне. Некоторые сходили с ума, были случаи самоубийств. Но, как это ни странно, преобладающим было настроение воодушевления, связанное с «борьбой со сном».
В субботние вечера замок Приэре преображался. Готовился праздничный стол, и Гурджиев развлекал гостей, которые попадали в волшебный мир загадочных декораций, дервишеских танцев и музыки сфер.
В 1923 году было организовано несколько демонстраций «движений» и танцев в Париже в театре на Елисейских полях и некоторых других театрах. Французские, английские и американские газеты публиковали сенсационные рассказы о «лесных философах», «новом культе» и «черном маге», который управлял покорными овцами, гипнотизируя мужчин и женщин и опустошая их кошельки. Гурджиев искал популярности у публики и приглашал для участия в своих представлениях фокусников, перемежая их номера с исполнением «священных танцев» и «религиозных церемоний».
Присутствовавший на этих представлениях Успенский, уже давно испытывавший смешанные чувства по отношению к своему учителю, видел ненатуральность этой новой роли Гурджиева – фокусника и балетного импресарио. Он мучительно пытался определить линию своего отношения к тому, что делал в то время Гурджиев.
Испытание на прочность и смерть мастера
Между тем финансовые заботы не оставляли Гурджиева, который вынужден был искать дополнительные доходы для поддержания жизни в Приэре. Его поездка в Америку в 1924 году стала одной из попыток выйти из неразрешимой финансовой ловушки, в которой он оказался, и разведкой боем новой территории для своей деятельности.
После отъезда Гурджиева Успенский вернулся в Лондон и собрал своих лондонских учеников. Он сказал им: «Я попросил вас прийти, чтобы сообщить, что решил порвать все отношения с мистером Гурджиевым. Вы можете уйти и работать с ним или остаться со мной».
На вопрос о причинах такого резкого разрыва Успенский ответил: «Мистер Гурджиев – человек экстраординарный, и его возможности превышают таковые каждого из нас. Но и он может ошибаться. Он сейчас переживает кризис, последствия которого невозможно предвидеть… Он может сойти с ума или навлечет на себя несчастье, в котором пострадают все окружающие».
Вскоре после этого, вернувшись во Францию, Гурджиев попал в аварию: он врезался в дерево, возвращаясь на автомобиле на огромной скорости из Парижа в Фонтенбло.
Через полгода, с трудом оправившись после аварии, Гурджиев принял решение о ликвидации института. Он выселил из имения большую часть своих учеников, продал его и переселился в Париж. Теперь он обратился к литературному творчеству. В течение ряда лет он написал несколько книг, среди них брошюру «Вестник грядущего добра», псевдобиографическую повесть «Встречи с замечательными людьми» о детстве, юности и поисках «утраченного древнего знания» на Востоке, а также фантастический роман «Рассказы Вельзевула своему внуку». Писательский период Гурджиева закончился так же стремительно, как и начался.
Вторую мировую войну Гурджиев незаметно прожил в Париже. После войны вокруг него снова стали собираться его бывшие и новые ученики, с которыми он вел занятия и беседы. Главной формой работы теперь стали ежедневные ритуализированные застолья, во время которых произносились тосты за «идиотов» всех разрядов и видов.
Он умер 29 октября 1949 года, оставив своих учеников в состоянии растерянности и недоумения по поводу дальнейшей судьбы его учения. Однако его ближайшая ученица Жанна де Зальцман сумела собрать вокруг себя некоторых из них и организовать их в существующий по сей день Гурджиевский фонд.
Георгий Гурджиев был похоронен в Авон Сейн-Мар под Парижем.
В 2007 году был снят документальный фильм «Я - Гурджиев. Я - не умру».
Автор текста А.Ровнер
14 января 1866 года – 29 октября 1949 года | | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 763 300
Зашло на УРА!
Илона, Илона – жопа из картона.
[/font]
