| | | |  |
 Шукшин Василий Макарович
Русский писатель, актер и режиссер
Заслуженный деятель искусств РСФСР (1969)
Лауреат Государственной премии СССР (1971, за роль Василия Черныха в фильме "У озера")
Лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых (1967, за сценарий и режиссуру фильма "Ваш сын и брат")
Лучший актер 1974 года по опросу журнала "Советский экран"
Лауреат Ленинской премии (1976, посмертно)
Василий Шукшин родился 25 июля 1929 года в селе Сростки Бийского района Алтайского края.
Его родители были крестьянами. Когда в 1930 году началась сплошная коллективизация, их заставили вступить в колхоз, и тогда глава семьи Макар Леонтьевич Шукшин стал работать механизатором на молотилках. В деревне он пользовался заслуженным уважением, однако это не спасло его от репрессий - в 1933 году Макар Леонтьевич был арестован. Оставшись с двумя маленькими детьми на руках, 22-летняя Мария Сергеевна Шукшина поначалу впала в отчаяние, но вскоре вышла замуж повторно за односельчанина Павла Куксина. Однако и этот брак оказался недолгим - в 1942 году Куксин погиб на фронте.
По воспоминаниям современников, Василий Шукшин был очень замкнутым ребенком. В общении со сверстниками он держал себя строго и требовал, чтобы те называли его не Васей, а Василием. Те часто насмехались над товарищем, и от их насмешек Шукшин убегал в протоки Катуни, где скрывался на ее островах.
В 1944 году Шукшин окончил семь классов Сросткинской школы и поступил учиться в автотехникум в городе Бийске, но закончить его он не сумел - чтобы прокормить семью, ему пришлось бросить учебу и устроиться на работу. Первым местом работы Шукшина стал трест "Союзпроммеханизация". Устроившись туда в 1947 году в качестве слесаря-такелажника, Шукшин вскоре был направлен сначала на турбинный завод в Калугу, затем - на тракторный завод во Владимир. В апреле 1949 года последовала новая смена рабочего места - на этот раз его отправили на строительство электростанции на станцию Щербинка Московско-Курской железной дороги. Там он проработал несколько месяцев, после чего попал на строительство железнодорожного моста на станции Голицыне, где его застала повестка из военкомата о призыве на военную службу.
Окончив учебку по специальности радиста, Шукшин в 1950 году попал в одну из частей Черноморского флота, дислоцированную в Севастополе. Однако прослужить "от звонка до звонка" Шукшину не удалось - в 1953 году у него была обнаружена язвенная болезнь желудка. По рассказам самого Шукшина, ему стало плохо прямо на палубе. Его скрутила такая адская боль, что он едва не потерял сознание. Врач приказал матросам срочно доставить его на берег. На море в это время разыгрался шторм. Позже Шукшин так вспоминал об этом: "Вот так раз - и вверх, а потом вниз проваливаешься. А боль - прямо на крик кричал: "Ребята, ребята, довезите!". Стыдно, плачу, а не могу, кричу. А они гребут. Не смотрят на меня, гребут. Довезли".
Вскоре медицинская комиссия Главного военного госпиталя Черноморского флота комиссовала Шукшина. Вернувшись в родные Сростки, Шукшин сдал экстерном экзамены и поступил на работу в школу сельской молодежи в качестве учителя 5-7-х классов. Он преподавал русский язык и литературу, и одновременно был директором. Однако проучительствовал он недолго, поступил в автомобильный техникум, но вскоре понял, что и это не его стезя. Те же чувства он испытал, когда устроился работать инструктором райкома партии.
И тогда Шукшин решил отправиться в Москву, чтобы поступить на сценарный факультет ВГИКа. Мама продала корову и вырученные деньги отдала сыну. Так летом 1954 года Шукшин оказался в Москве. Одет он был в полувоенный костюм, гимнастерку, из-под которой виднелась тельняшка, на ногах были брюки клеш и сапоги. Придя на сценарный факультет ВГИКа, Шукшин представил на суд экзаменаторов свои рассказы, которые были записаны в толстой амбарной тетради. Так как почерк у Шукшина был очень мелкий, а тетрадь была очень толстая, девушки в приемной комиссии читать написанное поленились, решив про себя, что этот абитуриент типичный графоман. Однако, чтобы не обижать его, решили посоветовать: "У вас фактурная внешность, идите на актерский".
Вот что рассказывал бывший сокурсник Шукшина кинорежиссер Александр Митта: "Тут от студентов Шукшин узнал, что есть еще и режиссерский факультет. А он понятия не имел, что есть такая профессия - режиссер. Думал, что для постановки фильма собираются артисты и договариваются между собой, как снимать. Оказалось, что режиссер - хозяин картины, главный человек. Тогда он подал на режиссерский. Вгиковские педагоги боялись его брать. Он был правдолюбец, совершенно не понимал, что можно говорить, чего нельзя. Педагоги опасались, что он всех перебаламутит и их из-за него выгонят с работы. Но в него поверил Михаил Ромм... На экзамене Ромм ему говорит: "Ну, расскажите, как себя чувствовал Пьер Безухов в Бородинском сражении". Шукшин отвечает: "Я это не читал. Очень толстая книжка, руки не доходят". Ромм нахмурился: "Вы что же, толстых книжек совсем не читаете?" Шукшин говорит: "Нет, одну прочел. "Мартин Иден". Очень понравилась". Ромм сказал: "Какой же вы директор школы, вы некультурный человек. Нет, вы не можете быть режиссером". И тут вдруг Шукшин стал на него кричать: "А вы знаете, что такое директор школы? Дрова к зиме у председателя сперва выбей, потом вывези да наколи, чтоб детишки не мерзли. Учебники раздобудь, парты почини, керосину добудь, учителей размести. А машина - с хвостом на четырех копытах, и ту в колхозе не выпросишь. Где шагом, где бегом, грязь - во... Где уж тут книжки читать!". Вгиковские бабки были счастливы - нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А Ромм заявил: "Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку".
Поступив во ВГИК, Шукшин поселился в общежитии института на Трифоновской улице. В 1955 году вступил в ряды КПСС. В декабре того же года, из-за обострения язвы желудка, Шукшин попал в Остроумовскую больницу.
В 1956 году состоялся дебют Шукшина в кино: в фильме Герасимова "Тихий Дон" он сыграл в крошечном эпизоде - изобразил выглядывающего из-за плетня матроса. С роли этого матроса и началась кинематографическая судьба Шукшина-актера.
Летом следующего года Шукшин оказался на практике в Одессе и совершенно внезапно получил приглашение от режиссера Марлена Хуциева сыграть главную роль в его фильме "Два Федора". Этот фильм вышел на экраны страны в 1959 году, и его премьера состоялась в столичном Доме кино на улице Воровского. Причем Шукшин это торжественное мероприятие едва не пропустил. Накануне он выпил лишнего, устроил скандал в общественном месте, и его задержала милиция. Когда об этом узнал Хуциев, то направился выручать Шукшина. Он приехал в отделение милиции и встретился с его начальником. Разговор был долгим, и страж порядка долго не хотел идти навстречу режиссеру. При этом его аргументы были довольно убедительными. "У нас перед законом все равны! - говорил он. - А артисту тем более непозволительно вести себя подобным образом!".
И все же Хуциеву удалось уломать милиционера. Премьера фильма оказалась очень успешной, и Шукшина-актера заметили.
Параллельно с успехами в кино довольно успешно складывалась и литературная судьба Шукшина. С третьего курса, по совету Ромма, он стал рассылать свои рассказы по всем столичным редакциям в надежде, что какая-нибудь из них обратит внимание на его труды. И он не ошибся. В 1958 году в журнале "Смена" был опубликован его рассказ "Двое на телеге". Однако эта публикация прошла не замеченной ни критикой, ни читателями, и удрученный Шукшин на время перестал рассылать свои произведения.
Незамеченной оказалась и дипломная работа Шукшина во ВГИКе - короткометражный фильм "Из Лебяжьего сообщают", снятый в 1961 году. Фильм рассказывал об одном будничном рабочем дне сельского райкома партии в жаркий период летней страды. Посмотрев его, многие коллеги Шукшина посчитали фильм несовременным, в какой-то мере даже скучным. Между тем актерская карьера Шукшина в те годы складывалась гораздо успешнее, чем режиссерская. После фильма "Два Федора" приглашения сниматься посыпались на него со всех сторон. Буквально за короткий период Шукшин снялся в целом ряде картин - в фильме "Золотой эшелон" в 1959 году, в фильме "Простая история" в 1960 году, в фильме "Когда деревья были большими", "Аленка", "Мишка, Серега и я" (все были сняты в 1962 году), в фильме "Мы, двое мужчин" в 1963 году.
В начале 1960-х годов одно за другим стали выходить в свет и литературные произведения Шукшина - рассказы "Правда", "Светлые души" и "Степкина любовь". В 1963 году в издательстве "Молодая гвардия" вышел первый сборник Шукшина под названием "Сельские жители". В том же году в журнале "Новый мир" были напечатаны два его рассказа: "Классный водитель" и "Гринька Малюгин". На основе этих рассказов Шукшин вскоре написал сценарий своего первого полнометражного фильма "Живет такой парень". Съемки картины начались летом того же года на Алтае. На главную роль шофера Паши Колокольникова Шукшин пригласил своего однокурсника по учебе во ВГИКе Леонида Куравлева, которого он однажды снимал в своей дипломной работе "Из Лебяжьего сообщают". Картина "Живет такой парень" вышла на экраны страны в 1964 году и получила восторженные отклики публики. Хотя сам Шукшин был не слишком доволен его прокатной судьбой. Дело в том, что фильм почему-то записали в разряд комедий и, отправив в том же году на международный кинофестиваль в Венецию, выставили его на конкурс детских и юношеских фильмов. И хотя картине присудили главный приз, Шукшин таким поворотом событий был не удовлетворен. Ему даже пришлось выступить на страницах журнала "Искусство кино" с собственным пояснением к фильму. Он заявил: "Я очень серьезно понимаю комедию. Дай нам бог побольше получить их от мастеров этого дела. Но в комедии, как я ее понимаю, кто-то должен быть смешон. Герой прежде всего... Герой нашего фильма не смешон".
В те же годы существенные изменения происходили и в личной жизни Шукшина. В 1963 году многие судачили о его романе с известной поэтессой Беллой Ахмадулиной, которую он снял в своей первой картине "Живет такой парень", где она сыграла журналистку. Однако через несколько месяцев их роман завершился, и судьба свела Шукшина с другой женщиной - Викторией Софроновой. Ей было 33 года, она была разведена и работала редактором в журнале "Москва". Вот что она вспоминала о тех днях: "Как-то я прочитала в "Новом мире" цикл рассказов "Они с Катуни". Автор Шукшин. Мне понравилось. Позже я узнала, что в Центральном доме литераторов состоится обсуждение его новой повести, и пошла туда вместе с друзьями. Признаться, та повесть Шукшина была слабой. Ее критиковали. И я тоже. Когда все стали расходиться, я почувствовала, что... мои ноги не идут. Мне стало жаль Шукшина. Я подошла, стала его утешать, напомнила о других - удачных - произведениях. Потом ушла с друзьями в кафе. Заказали столик, и вдруг туда же заходит Шукшин. С Беллой Ахмадулиной. У них тогда заканчивался роман, и это был их прощальный вечер. С ними были еще Андрей Тарковский с женой. Случайно или нет, но мы оказались с Шукшиным за столиками лицом к лицу. И весь вечер смотрели друг другу в глаза. Хотя мне, в общем-то, несвойственна такая смелость. Потом он меня нашел. Я тогда только развелась с мужем, детей не имела... Жили мы вместе, но Вася часто был в разъездах, на съемках. Когда приезжал, к нам приходили его друзья: оператор Саша Саранцев, Вася Белов. Мы все спорили. Я и мама защищали советскую власть, а Вася ругал. У него же отец был репрессирован. И он вообще очень отличался от всех. В шкафу, например, у него стояла иконка. Я Шукшина очень любила. А он был ревнив. Однажды даже подрался с Саранцевым из-за того, что тот, прощаясь, меня поцеловал. Однажды он позвал меня на родину, в Сростки. Мать и сестра Василия мне показались строгими, но хорошими. До тех пор пока мы с Шукшиным были вместе, они поддерживали со мной отношения. Потом с Васей что-то произошло, он охладел. Я поняла, что мы скоро расстанемся. Сказала об этом ему. И вскоре забеременела..."
Первая серьезная трещина в их отношениях произошла летом 1964 года, когда Шукшин отправился в Судак на съемки фильма "Какое оно, море?". И там судьба свела его с 26-летней киноактрисой Лидией Федосеевой, приехавшей в столицу из Ленинграда. В 1957 году она поступила во ВГИК, и тогда же начала сниматься. В 1959 году на экраны страны вышел фильм "Сверстницы", в котором Федосеева сыграла одну из главных ролей - студентку Таню.
Когда Федосеева узнала, что ее партнером по съемкам будет Шукшин, который должен был сыграть роль бывшего уголовника, матроса Жорку, она расстроилась. Разговоры о пьяных загулах этого человека давно ходили в кинематографической среде, поэтому ничего хорошего от встречи с ним актриса не ждала. Был даже момент, когда она попросила режиссера подыскать, пока не поздно, замену Шукшину, иначе они все с ним намаются. Но режиссер заверил ее, что все будет нормально.
Первая встреча Шукшина и Федосеевой произошла в поезде по дороге в Судак. Она ехала в одном купе со своей дочкой Настей и операторами картины. Шукшин пришел к ним в гости, причем пришел не с пустыми руками - принес с собой бутылку вина. Федосеева вспоминала: "Я потихоньку наблюдала за Шукшиным: глаза у него зеленые - веселые, озорные и хулиганистые. Компания оказалась на редкость приятной, и я запела. И запела - "Калину красную". Он вдруг странно посмотрел на меня и подхватил... Когда же все заснули, чувствую, как кто-то входит в купе. Смотрю - Вася. Тихонько присаживается ко мне и говорит: "Ну, давай, рассказывай о себе". Всю ночь мы проговорили. Когда ехали в автобусе в Судак, остановились в лесочке. Помню, я первая вошла в автобус, а Шукшин за мной и что-то под пиджаком держит. Спрашиваю: зверька поймал? А он мне - маленький букетик цветов. Потом узнала, что это были первые цветы, которые он подарил женщине. Я долго хранила их".
Шукшин в процессе съемок вызвал с Алтая своих маленьких племянника и племянницу, для того, чтобы детишки увидели море, про которое читали только в книжках. Между тем 12 февраля 1965 года у Виктории Софроновой родилась девочка от Шукшина. Ее назвали Катей. Через несколько дней Викторию с ребенком выписали из роддома, и когда они вышли на улицу, там их уже дожидался Шукшин. Но радостной встречи не получилось. Виктория уже знала, что ее любимый встречается с другой женщиной, и тут же потребовала от него сделать окончательный выбор. Но ничего вразумительного Шукшин ей сказать так и не смог, и она его выгнала. И хотя он после этого продолжал приходить к ней и к ребенку, однако теплых отношений между ними уже не было. Софронова вспоминала: "Вася оказался меж двух огней. Он жил то с Лидой, то со мной. Ему дали квартиру в Свиблове, и, когда у него что-то с ней не заладилось, она ушла, он пригласил нас с Катей к себе. Мы приехали, но мне было там неуютно, к тому же Вася пил. Мы уехали к себе..."
Тем временем творческая энергия Шукшина трансформировалась в целый ряд новых литературных и кинематографических проектов. Во-первых, выходит новая книга его рассказов под названием "Там вдали...", во-вторых, в 1966 году на экранах появляется его новый фильм - "Ваш сын и брат", который через год был удостоен Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых.
Мысли о России привели Шукшина к идее снять фильм о Степане Разине. По словам Лидии Федосеевой, в течение всего 1965 года Шукшин внимательно изучал исторические труды о второй крестьянской войне, конспектировал источники, выбирал из антологий нужные себе народные песни, изучал обычаи середины и конца XVII века и совершил ознакомительную поездку по разинским местам Волги. В марте следующего года он подал заявку на литературный сценарий "Конец Разина", и эта заявка первоначально была принята. Съемки фильма намечались на лето 1967 года. Шукшин был целиком захвачен этой идеей и ради ее претворения в жизнь забросил все остальные дела: он даже прекратил сниматься в кино, хотя его звали к себе на съемочную площадку многие известные режиссеры. Только для Сергея Герасимова он сделал исключение, снявшись в 1966 году в эпизодической роли журналиста-международника в его картине "Журналист". Однако все оказалось напрасным - высокое кинематографическое начальство внезапно изменило свои планы и съемки фильма заморозило. При этом были выдвинуты следующие доводы: во-первых, сейчас нужнее фильм о современности, во-вторых, двухсерийный фильм на историческую тему потребует огромных денежных затрат. Шукшину дали понять, что съемки фильма о Разине откладываются на неопределенное время.
То же самое произошло и с другой идеей Шукшина - желанием экранизировать собственную сатирическую сказку "Точка зрения". Во время обсуждения этой заявки на студии имени Горького коллеги Шукшина внезапно приняли его идею в штыки. Режиссер Сергей Юткевич, к примеру, сказал: "Картина в целом предстает настолько неутешительной, что вряд ли она принесет много радости зрителям, даже желающим надсмеяться над своими недостатками и трудностями в наступающем юбилейном году" (приближалось 50-летие советской власти). Убийственные выводы коллег произвели на Шукшина тягостное впечатление.
Станислав Ростоцкий рассказывал: "У меня в столе лежит копия письма, которое я однажды направил Василию Шукшину в его алтайские Сростки. Не так давно мне эту копию передала одна женщина. В свое время было очень тяжелое положение у Василия Макаровича - и творческое, и бытовое. Лечился он двумя способами: русским национальным напитком и поездками на родину в Сростки. Вот уехал он в очередной раз. Я в этот период фильм снимал. И вдруг вызывает меня директор киностудии имени Горького Григорий Иванович Бритиков и говорит: "Стае, с Васей плохо, поезжай, привези". Не мог я тогда поехать - нельзя было бросить съемочную группу, остановить картину. Сел за это письмо. В нем я рассуждал о самоубийстве - все ведь боялись именно этого, что Шукшин что-нибудь с собой сделает. А я писал о своем поколении, о войне, о том, что вхожу в три процента счастливчиков 1922 года рождения, которые вернулись в мае 1945-го. Василий Макарович приехал. Надо было его знать... Он подошел ко мне в коридоре киностудии и пожал руку: "Спасибо".
А вот что вспоминала о тогдашнем состоянии мужа Лидия Федосеева-Шукшина: "Вася мог две-три недели пить, был агрессивный, буйный. Я выгоняла из дома всех, кого он приводил. На себе его не раз притаскивала. Был даже случай, когда увидела мужа лежащим около дома, а я тогда была беременная. Лифт не работал. Что делать? Взвалила на себя и потащила. Думала, рожу. До этого два года у нас не было детей, для меня это было трагедией. Когда же родилась Маша в 1968 году, он бросил на время пить. Дети его спасли... Он за 10 лет нашей жизни только раза три, от силы пять, объяснялся мне в любви, да и то - от обиды или ревности. И вместе с тем хорошо знал меня, понимал".
Через год после рождения Маши в семье Шукшиных на свет родилась еще одна девочка - Оля. Это радостное известие застало Шукшина в окрестностях Владимира на съемках очередной картины - "Странные люди". В основу ее легли три шукшинских рассказа: "Чудик", "Миль пардон, мадам!" и "Думы".
Путь этого фильма к экрану оказался довольно сложным. Шукшин сдавал его восемь месяцев. В процессе съемок и сдачи его он успел сняться в нескольких картинах: у Герасимова в фильме "У озера", у Шатрова в "Мужском разговоре", у Озерова в "Освобождении" и советско-венгерском фильме "Держись за облака", слетав в ноябре 1969 года на съемки в Будапешт. А в начале следующего года фильм "Странные люди" был принят и вскоре выпущен на экран. В ноябре Шукшина пригласили на премьеру "Странных людей" в Париж. Вместе с ним туда выехал и режиссер Глеб Панфилов. Вот как он вспоминал об этом: "Шукшин в бороде Степана Разина, в кепочке массового пошива и в плаще неизвестного происхождения едет в Парижский Киноцентр на премьеру своей картины "Странные люди" и моего "Начала". Едем мы вместе. Помню, перед демонстрацией нас угощали каким-то замечательным, сверхмарочным шампанским - из подвалов времени. Вкуса не помню - так волновался. А Вася и вовсе не пил. Он вообще в то время дал зарок не пить ни капли и свое слово сдержал до самой смерти. Потом рассказывал, что однажды пошел со своей маленькой дочкой гулять. Встретил приятеля, зашли на минуту отметить встречу. Дочку оставили на улице. И забыли. А когда вышел из кафе, дочки не оказалось. В ужасе он обегал весь район. Что пережил - не рассказывал, но, по-видимому, это так его потрясло, что он поклялся никогда больше не пить, что и выполнил. Мне кажется, что он вообще выполнял все, что задумывал, все, что зависело от него, лично от него, от силы его воли, его характера. Но, конечно, ничего не мог сделать, когда ему мешали, когда за него решали".
Об этом же рассказ А.Заболоцкого: "С 1969 года (я работал с ним до последних дней) ни разу ни с кем Шукшин не выпил. Даже на двух его днях рождения не тронул он спиртного, а нам разливал без паузы, рассказывал не без гордости: у Михаила Александровича в гостях не выпил, на что обиженный Шолохов обронил ему: "Буду в Москве у тебя, чашки чаю не трону".
Однажды я расспрашивал его: "Как это тебе удается? Надо же, был в Чехословакии и пива там не попробовал! Ну как такое возможно россиянину?! Иль ты себе пружину какую вшил?" Он не сердился, прохаживаясь по номеру гостиницы: "Не в пружинах дело. Был я по протекции Василенко у одного старичка доктора, который, знал я, лечил Есенина, и из той беседы вынес - только сам я, без лекарств, кузнец своего тела. Надо обуздывать себя..."
В 1969 году Шукшину было присвоено звание заслуженного деятеля искусств РСФСР.
Его не оставляла надежда добиться постановки фильма о Степане Разине. В феврале 1971 года он написал очередную заявку на имя директора киностудии имени Горького Г.Бритикова с просьбой разрешить ему снять эту картину. Но ему опять ответили, что сейчас нужнее фильм о современности, и в итоге уже второй раз Шукшин был вынужден снимать вместо "Разина" совсем другую картину. Этим фильмом стали "Печки-лавочки". В своей заявке Шукшин так излагал содержание сценария этого фильма: "Это опять тема деревни, с "вызовом", так сказать, в город. Иван Расторгуев, алтайский тракторист, собрался поехать отдохнуть к Черному морю. История этой поездки и есть сюжет фильма. Историю эту надо приспособить к разговору об:
1. Истинной ценности человеческой.
2. О внутренней интеллигентности, о благородстве.
3. О достоинстве гражданском и человеческом..."
На роль Ивана Расторгуева Шукшин с самого начала наметил своего любимого актера - Леонида Куравлева. Однако тот внезапно отказался от этого предложения и предложил Шукшину... взять эту роль себе. Шукшин так и сделал. И не ошибся.
Н.Зоркая позднее писала: "Вот тут-то и обнаружилось, какого артиста имеет советский кинематограф в Василии Шукшине! Открылось во всю ширь широкого экрана, в максимальном приближении к нам на крупных и сверхкрупных планах: режиссер и оператор в "Печках-лавочках" увлекались широким экраном и сверхкрупными планами, специально выделяли и укрупняли в лице человека как бы центральную "зону общения" и мимической выразительности-глаза, губы. Наверное, юмор есть первое свойство актерской игры Шукшина в "Печках-лавочках". И еще тонкая, просто филигранная, изысканная отделка роли". Однако публика, в отличие от критики, приняла этот фильм достаточно сдержанно.
В конце 1972 года Шукшин перешел со студии имени Горького на "Мосфильм". Сделано это было по одной причине: на "Мосфильме" ему пообещали помочь в осуществлении его давнего замысла - постановки фильма о Степане Разине. Сергей Бондарчук вспоминал: "Шукшин перешел в Первое творческое объединение киностудии "Мосфильм", художественным руководителем которого я являюсь, когда уже был написан сценарий "Я пришел дать вам волю" - о Степане Разине. Мне казалось, что на студии детских фильмов имени Горького картину по этому сценарию будет трудно поставить. Шукшину нелегко там работалось. Он и сам говорил об этом. И переход его на "Мосфильм" был внутренне предрешен".
Однако и здесь ситуация с "Разиным" оказалась достаточно сложной. Руководители "Мосфильма" отделывались расплывчатыми обещаниями и конкретных сроков постановки Шукшину не называли. Ему даже пришлось искать помощи в ЦК КПСС, но и там ответ был туманный: "Мы постараемся разобраться..."
Тем временем, пока в ЦК разбирались, Шукшин приступил к съемкам очередной своей картины - "Калина красная". Работа над ней началась весной 1973 года в Вологодской области, под Белозерском. Как и в "Печках-лавочках", Шукшин в этой картине выступил в трех качествах: режиссер, сценарист и исполнитель главной роли. На встрече со зрителями в Белозерске той же весной Шукшин так объяснял замысел фильма: "Эта картина будет поближе к драме. Она - об уголовнике. Уголовник... Ну, какого плана уголовник? Не из любви к делу, а по какому-то, так сказать, стечению обстоятельств житейских... Ему уже, в общем, сорок лет, а просвета никакого в жизни нет. Но душа-то у него восстает против этого образа жизни. Он не склонен быть жестоким человеком... И вот, собственно, на этом этапе мы и застаем нашего героя - когда он в последний раз выходит из тюрьмы. И опять перед ним целый мир, целая жизнь".
Заключительная часть работы над картиной совпала у Шукшина с обострением язвенной болезни. Вспоминал В.Фомин: "Я сам своими глазами видел, как буквально умирал, таял на глазах Шукшин, сбежавший из больницы, чтобы исполнить навязанные "исправления" и тем самым спасти картину от худшего. "Калина красная" была уже вся порезана, а самому автору надо было немедленно возвращаться в больницу. Но он боялся оставить фильм в "разобранном" виде, чтобы как-то "зализать", компенсировать нанесенные раны, хотел сам осуществить чистовую перезапись. Смены в тон-студии казались нескончаемыми - по двенадцать и более часов в сутки. Но буквально через каждые два-три часа у Василия Макаровича начинался очередной приступ терзавшей его болезни. Он становился бледным, а потом и белым как полотно, сжимался в комок и ложился вниз лицом прямо на стулья. И так лежал неподвижно и страшно, пока боль не отступала. Он стеснялся показать свою слабость, и его помощники, зная это, обычно уходили из павильона, оставляя его одного. Тушили свет и уходили. Сидели в курилке молча. Проходило минут двадцать-тридцать. Из павильона выходил Шукшин. Все еще бледный как смерть. Пошатываясь. Как-то виновато улыбаясь. Тоже курил вместе со всеми. Пытался даже шутить, чтобы как-то поднять настроение. Потом все шли в павильон. И снова приступ..."
Фильм "Калина красная" вышел на экраны страны в 1974 году и буквально потряс зрителей. Без преувеличения можно было сказать, что ничего подобного в отечественном кинематографе еще не было. Сергей Бондарчук рассказывал: "Помню один из первых просмотров фильма. Это было в Госплане СССР. Так случилось, что до последней минуты мы не знали, будем показывать фильм или нет. Все были очень напряжены, особенно Шукшин. Просмотр все-таки состоялся. Когда фильм окончился, зрители аплодировали и на глазах у многих были слезы, Шукшин все повторял мне: "Ты видишь, им понравилось!" Он ликовал".
На VII Всесоюзном кинофестивале в Баку в апреле 1974 года картина "Калина красная" была награждена главным призом - первый случай в практике проведения отечественных кинофорумов. Причем жюри специально оговорило свое решение: "Отмечая самобытный, яркий талант писателя, режиссера и актера Василия Шукшина, главная премия фестиваля присуждена фильму киностудии "Мосфильм" "Калина красная". Кроме этой награды, фильм в дальнейшем соберет и целый букет других: приз польских критиков "Варшавская сирена-73", приз фестиваля в Западном Берлине и приз ФЕСТ-75 в Югославии.
Последний год жизни Шукшина складывался для него на редкость удачно как в плане творческом, так и личном. В 1973 году вместе с семьей он переехал из тесной комнатки на Переяславской улице в новую квартиру на улице Бочкова. В свет выходит новый сборник его рассказов "Характеры", который тут же становится главным событием в прозе и предметом острейших дискуссий. В Большом драматическом театре Товстоногов решается ставить спектакль по пьесе Шукшина "Энергичные люди". Это было первое сотрудничество Шукшина с театром - до этого он театр не любил, унаследовав эту нелюбовь от своего учителя Михаила Ромма. Генеральная репетиция спектакля состоялась в июне 1974 года с участием Шукшина и произвела на него прекрасное впечатление.
И, наконец, он ни на день не забывал о своей давней мечте - поставить фильм о Степане Разине. Несмотря на то, что съемки его все время отодвигались на неопределенное время, надежды снять его он не терял. Свое твердое обещание помочь ему в этом деле дал Сергей Бондарчук, но взамен этой помощи он уговорил Шукшина сняться в его новой картине - "Они сражались за Родину". Шукшину в нем предстояло сыграть роль бронебойщика Лопахина. Съемки должны были проходить в августе - октябре 1974 года на Дону. Так как эти месяцы оказались последними в жизни Шукшина, стоит остановиться на них подробнее.
4 сентября в "Литературной газете" был опубликован рассказ Шукшина "Кляуза", который вызвал огромный интерес у читателей (его читал даже Брежнев) и жаркие дискуссии. О чем говорилось в этом очерке? Шукшин описывал в нем действительный случай, который произошел с ним несколько лет назад.
Рассказывал Сергей Бондарчук: "Женщина-вахтер нагло оскорбляла Шукшина при детях и посторонних людях. Сначала она не хотела пускать к нему в больницу дочерей, отговариваясь обычным "не положено", хотя к другим больным детей пропустили. Кто-то посоветовал ему "дать ей полтинник". Но он не мог бы никогда "дать". Не умел. Несколько часов спустя та же женщина не пустила к нему писателей, приехавших в Москву специально для делового разговора с ним. Оголтелое хамство вахтерши, которой он ничего плохого не сделал, поразило его. И Шукшин в больничной одежде и тапочках ушел из больницы, несмотря на то, что на дворе был декабрь и что врачи поставили ему диагноз "острая пневмония".
Когда рассказ был опубликован, Шукшин получил письмо от врачей этой больницы, которые писали, что он, "оболгав" их персонал, тем самым опорочил всех работников медицины. Шукшин растерялся. Он не знал, что делать. И мы не знали, как ему помочь. Это был период отчаяния, который он не мог вынести..."
Почти весь сентябрь Шукшин находился на Дону, в районе поселка Клетская, на съемках фильма "Они сражались за Родину". График съемок был настолько плотным, что Шукшин даже не смог выбраться в Москву 1 сентября, чтобы проводить дочку Машу в первый класс. Лишь несколько раз он уезжал оттуда: во второй половине месяца в столицу, где начинался подготовительный период фильма "Степан Разин", и в Ленинград, на съемки эпизода в картине Глеба Панфилова "Прошу слова" (эпизод снимали 18 сентября, Шукшин играл в нем провинциального драматурга Федора). К началу октября Шукшин практически полностью завершил роль Лопахина, и ему оставалось отсняться в последнем эпизоде. 4 октября он должен был вернуться в Москву.
Юрий Никулин вспоминал: "Удивительное совпадение. За день до смерти Василий Макарович сидел в гримерной, ожидая, когда мастер-гример начнет работать. Он взял булавку, опустил ее в баночку с красным гримом и стал рисовать что-то, чертить на обратной стороне пачки сигарет "Шипка". Сидевший рядом Бурков спросил:
- Что ты рисуешь?
- Да вот видишь, - ответил Шукшин, показывая, - вот горы, небо, дождь, ну, в общем, похороны...
Бурков обругал его, вырвал пачку и спрятал в карман. Так до сих пор он и хранит у себя эту пачку сигарет с рисунком Василия Макаровича".
Несмотря на этот мистический эпизод, Шукшин 1 октября был в нормальном состоянии, внешне выглядел хорошо. В тот день он позвонил с почты поселка Клетская домой в Москву, интересовался делами дочерей (Маша тогда ходила в первый класс, Оля - в детсад). Жены дома не было, так как еще 22 сентября она улетела на кинофестиваль в Варну. После звонка домой Шукшин вместе с Бурковым сходил в баню, потом вернулся на теплоход "Дунай" (там жили все артисты, снимавшиеся в фильме). Затем до глубокой ночи смотрели по телевизору хоккейный матч СССР - Канада. По его окончании разошлись по своим каютам. Но Буркову почему-то не спалось. Часа в 4 утра он вышел из каюты и в коридоре увидел Шукшина. Тот держался за сердце и стонал. "Валидол не помогает, - пожаловался он. - Нет у тебя чего-нибудь покрепче?" Фельдшерицы той ночью на теплоходе не было (она уехала на свадьбу), но Бурков знал, что у кого-то из артистов есть капли Зеленина. Он сходил и принес их Шукшину. Тот выпил их без меры, запил водой и ушел к себе в каюту. После этого прошло еще несколько часов. Часов в девять утра Бурков вновь вышел в коридор с твердым намерением разбудить Шукшина (именно он делал это ежедневно).
Георгий Бурков так рассказывал об этом: "Я постучался к Шукшину. Дверь была не заперта. Но я не вошел, а от двери увидел... рука, мне показалось, как-то... Я чего-то испугался. Окликнул его. Ему же на съемку было пора вставать. Он не отозвался. Ну, думаю, пусть поспит. Опять всю ночь писал. Я пошел по коридору и столкнулся с Губенко. "Николай, - попросил я, - загляни к Васе, ему скоро на съемку, а он чего-то не встает..."
Он к нему вошел. Стал трясти за плечо, рука как неживая... потрогал пульс, а его нет. Шукшин умер во сне. "От сердечной недостаточности", - сказали врачи. Я думаю, они его убили. Кто они? Люди - людишки нашей системы, про кого он нередко писал. Ну, не крестьяне же, а городские прохиндеи... сволочи-чинуши..."
Тело Шукшина в тот же день доставили в Волгоград, где врач сделал вскрытие в присутствии студентов. Диагноз - сердечная недостаточность. Из Волгограда цинковый гроб на военном самолете доставили в Москву. Гроб был упакован в громадный деревянный ящик с четырьмя ручками. Его сопровождали Бондарчук, Бурков, Губенко, Тихонов, оператор Юсов, другие участники съемочного коллектива. Тело Шукшина привезли в морг Института Склифосовского. Однако там отказались делать повторное вскрытие, мотивируя это тем, что одно вскрытие уже было произведено. Затем началась длинная эпопея с устройством похорон. Мать Шукшина Мария Сергеевна хотела увезти тело сына на родину, в Сростки, и там похоронить. Но ее уговорили оставить его в Москве. Местом захоронения первоначально было определено Введенское кладбище. Там уже приготовили могилу, однако Шукшин в нее так и не лег (в феврале 1975 года в ней похоронили знаменитого боксера В. Попенченко). Дело в том, что в день похорон Бондарчук лично отправился в Моссовет и стал требовать, чтобы Шукшина похоронили на Новодевичьем кладбище. Дело тогда дошло до самого Председателя Совета Министров СССР А.Косыгина. "Это тот Шукшин, который о больнице написал?"- спросил он, имея в виду статью "Кляуза" в "Литературной газете". Брежнев в тот момент находился в ГДР, и Косыгин взял ответственность за решение этой проблемы на себя. Вопрос с Новодевичьим решился положительно.
В тот день таксисты Москвы решили, как один, колонной проехать мимо Дома кино, где проходила панихида, и клаксонами подать сигнал печали. Однако сделать это им не позволили. В Союзе кинематографистов узнали об их инициативе и тут же связались с КГБ. Сразу после этого по всем таксомоторным паркам последовало распоряжение задержать выезд машин в город. Элем Климов рассказыва: "Мы приехали с Ларисой Шепитько в Дом кино, где шло прощание. Гроб на постаменте. Океан слез. Сменялся через каждые несколько минут траурный караул. И мы готовимся надеть эти жуткие повязки. И в этот момент меня берет за рукав некто Киященко. Был такой редактор в Госкино, возглавлял куст исторического фильма. И он ко мне так приникает и шепчет: "Мы тут посоветовались, - а гроб рядом стоит, в двух шагах, - что "Разина", Элем Германович, вам надо делать. В ЦК мы уже проконсультировались..." Меня будто током ударило! Разворачиваюсь - пришиб бы его, наверное, на месте. Лариса успела меня схватить: "Ты что?! Здесь..." Когда гроб выносили из Дома кино, еще не знали даже, где хоронить придется. На госнебесах еще решали, чего Вася достоин, чего не достоин. Пронесся слух: на Немецком! В последнюю минуту принесли другую весть: разрешили на Новодевичьем..."
Вспоминал А.Заболоцкий: "К концу панихиды Мария Сергеевна (мать Шукшина) просит меня вытащить из гроба калину, от нее сырости много - ее действительно много нанесли, - и я, убирая маленькие веточки, под белым покрывалом нащупал много крестиков, иконок и узелков... Много прошло возле гроба россиян, и они положили заветное Шукшину в гроб. Его хоронили как христианина. Во время последнего прощания родных Лидия Федосеева отдала мне скомканную прядь его волос, ничего не сказала. Я опустил в гроб и эти волосы (а может, по ним-то можно было определить, от какой же "интоксикации" наступила смерть. Ведь говорил же врач в Волгограде: смерть от интоксикации кофейной или табачной). Еще помню четко: когда несли гроб уже после прощального митинга на кладбище к месту захоронения, сбоку, через нагромождения могил, пробирался рысцой испуганный директор студии имени Горького Григорий Бритиков. Он походил на возбужденного школьника, совершившего шалость. И мне вдруг вспомнились слова Макарыча на кухне: "Ну мне конец, я расшифровался Григорию. Я ему о геноциде против России все свои думы выговорил".
После смерти Шукшина в народе внезапно поползли слухи о том, что умер он не естественной смертью - мол, ему помогли это сделать. Эти слухи циркулировали даже в кинематографической среде: сам Бондарчук однажды признался, что какое-то время считал, что Шукшина отравили. Но эти слухи никакого реального подтверждения так и не нашли. И вот в наши дни о них заговорили вновь. Вот несколько публикаций.
Лидия Федосеева-Шукшина говорила: "Я уверена: в ту ночь произошло убийство. Чего Вася и боялся последнее время. Он показывал мне список своих родственников, которые умерли насильственной смертью. Боялся, что разделит их участь. Предчувствие было. (Согласно этому списку, в разное время погибли: отец, семь дядьев и два двоюродных брата Шукшина.} "Господи, дай скорее вернуться со съемок! Дай бог, чтоб ничего не случилось!" Случилось. Когда на разных уровнях заявляют, что не выдержало больное сердце Шукшина, мне становится больно. Вася никогда не жаловался на сердце. Мама моя в тот год сказала: "Вася, ты такой красивый!" - "Это полынь! - ответил он. - Я такой же крепкий, такой здоровый, что полынь степная". Он чувствовал себя прекрасно, несмотря на безумные съемки, ужасную войну, которую снимал Бондарчук. Как раз перед съемками "Они сражались за Родину" Бондарчук устроил его на обследование в самую лучшую цековскую больницу. Врачи не нашли никаких проблем с сердцем. У меня до сих пор хранятся кардиограммы. Там все слава Богу. Говорят, что умер оттого, что много пил. Ерунда! Вася не брал в рот ни капли почти восемь лет".
Н.Дранников, председатель Волгоградского филиала Центра Шукшина, житель станицы Клетской вспоминал: "В станице до сих пор ходят разные толки. И поводы для этого есть. Еще жива Евгения Яковлевна Платонова, партизанка, жена Героя Советского Союза Венедикта Платонова. Ее брали понятой. Евгения Яковлевна рассказывает, что, когда они приехали на "Дунай", все в каюте было разбросано. Будто кто-то что-то искал. А сам Шукшин лежал скорчившись. Это никак не вяжется с фотографией криминалистов, где Василий Макарович лежит в ухоженной каюте, прикрытый одеялом, словно спит. А еще вызывают подозрение у станичников чистые сапоги. Зачем ему надо было мыть кирзачи? Ведь назавтра вновь с утра на съемку. Кто и что смыл с его сапог, гадают наши казаки".
А.Ванин рассказывал: "Есть, есть тайна в смерти Шукшина. Думаю, многое мог бы поведать Жора Бурков. Но он унес тайну в могилу. На чем основаны мои подозрения? Раз двадцать мы приглашали Жору в мастерскую скульптора Славы Клыкова, чтоб откровенно поговорить о последних днях Шукшина. Жора жил рядышком. Он всегда соглашался, но ни разу не пришел. И еще факт. На вечерах памяти Шукшина Бурков обычно напивался вусмерть. Однажды я одевал, умывал его, чтоб вывести на сцену в божеском виде. Тот хотел послать меня подальше. Я ответил: "Жора, не забывай про мои кулаки!" И тогда пьяный Бурков понес такое, что мне стало страшно и еще больше насторожило..."
Что именно "понес" Бурков, Ванин не сообщает, однако завесу тайны над этим приподнимает актер Александр Панкратов-Черный. Вот его слова: "Жора Бурков говорил мне, что он не верит в то, что Шукшин умер своей смертью. Василий Макарович и Жора в эту ночь стояли на палубе, разговаривали, и так получилось, что после этого разговора Шукшин прожил всего пятнадцать минут. Василий Макарович ушел к себе в каюту веселым, жизнерадостным, сказал Буркову: "Ну тебя, Жорка, к черту! Пойду попишу". Потом Бурков рассказывал, что в каюте чувствовался запах корицы - запах, который бывает, когда пускают "инфарктный" газ. Шукшин не кричал, а его рукописи - когда его не стало - были разбросаны по каюте. Причем уже было прохладно, и, вернувшись в каюту, ему надо было снять шинель, галифе, сапоги, гимнастерку... Василия Макаровича нашли в нижнем белье, в кальсонах солдатских, он лежал на кровати, только ноги на полу. Я видел эти фотографии в музее киностудии имени Горького. Но почему рукописи разбросаны? Сквозняка не могло быть, окна были задраены. Жора говорил, что Шукшин был очень аккуратным человеком. Да и Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина рассказывала о том, что, когда они жили в однокомнатной квартире, было двое детей, теснота, поэтому все было распределено по своим местам - машинка печатная, рукописи и так далее. А когда дети спали, курить было нельзя, и Шукшин выходил в туалет, клал досочку на колени, на нее тетрадку и писал. Разбросанные по полу каюты рукописи - не в стиле Шукшина, не в его привычках: кто-то копался, что-то искали. Такими были подозрения Буркова. Но Жора побаивался при жизни об этом говорить, поделился об этом со мной как с другом и сказал: "Саня, если я умру, тогда можешь сказать об этом, не раньше".
В 1979 году о Василии Шукшине был снят документальный фильм "Писатель, актер, режиссер".
В 1988 году был снят еще один документальный фильм "Жил человек... Василий Шукшин" о жизни и творчестве Василия Макаровича Шукшина. В нем зрители смогут увидеть отрывки из фильмов Шукшина, воспоминания его друзей Георгия Буркова и Леонида Куравлева, жены Лидии Федосеевой-Шукшиной и сестры Н.Зиновьевой.
Текст подготовил Андрей Гончаров
При подготовке текста использованы материалы книги «Звездные трагедии: загадки, судьбы и гибели», автор Ф.Раззаков
Фильмография:
1957 Тихий Дон
1958 Два Федора
1959 Золотой эшелон
1960 Простая история
1961 Аленка
1961 Когда деревья были большими
1961 Командировка
1961 Мишка, Серега и я
1961 Юрка - бесштанная команда
1962 Мы, двое мужчин
1964 Живет такой парень - автор сценария, режиссер
1964 Какое оно, море
1965 Ваш сын и брат - режиссер, автор сценария
1967 Журналист
1967 Комиссар
1967 Три дня Виктора Чернышева
1968 Мужской разговор
1969 Странные люди - режиссер, автор сценария
1969 У озера
1969 Эхо далеких снегов
1970 Любовь Яровая
1971 Даурия
1971 Держись за облака
1971 Пришел солдат с фронта - автор сценария
1972 Печки-лавочки - актер, режиссер, автор сценария
1973 Калина красная - режиссер, актер, автор сценария
1974 Если хочешь быть счастливым
1974 Земляки - автор сценария
1975 Они сражались за родину
1975 Прошу слова
1977 Позови меня в даль светлую - автор сценария
25 июля 1929 года – 2 октября 1974 года | | Комментариев: 0 | |
|
| |
Эфрос Анатолий Васильевич
Заслуженный деятель искусств РСФСР (1976)
Кавалер ордена Трудового Красного Знамени
Кавалер ордена Дружбы народов
«Иногда мне кажется, что искусством нужно заниматься только шутя. Мы сидели в кафе с корреспондентом журнала. Он так громко и серьёзно спрашивал, а я так обстоятельно и серьёзно отвечал, что в какой-то момент мне стало неловко: а что думают остальные посетители кафе? Ведь так серьёзно можно говорить о том, что обвалился мост и поезд упал в реку. А театр — маленькое и смешное заведение, существующее для небольшой части населения. Но столько у нас страстей и многозначительности. На самом же деле это только театр». Из книги Анатолия Эфроса «Продолжение театрального рассказа».
Анатолий Эфрос родился 3 июля 1925 года в Харькове в семье служащего авиационного завода Исаака Васильевича Эфроса. Его отец был инженером, а мама – переводчиком научно-технической литературы.
В годы Великой Отечественной войны, во время эвакуации в Перми, Эфрос вплоть до 1945 года работал слесарем на том же заводе. Эфрос с детства интересовался театром и в 1943 году поступил в актёрскую студию Юрия Завадского при Театре имени Моссовета, находившемся в то время в эвакуации. В 1944 году он поступил на режиссёрский факультет ГИТИСа, где в студенческие годы его стали называть Анатолием Васильевичем в честь Луначарского. Эфрос учился в мастерской Н.В.Петрова и М.О.Кнебель и окончил институт в 1950 году. В качестве дипломной работы он поставил в Центральном доме культуры железнодорожников спектакль по дневникам Юлиуса Фучика «Прага остается моей».
После института он попытался остаться в аспирантуре, но получил отказ. И вскоре Эфрос оказался в маленьком передвижном театре у Марии Осиповны Кнебель, труппа которой гастролировала по всей стране, живя в железнодорожном вагоне. В 1951 году на профессиональной сцене Эфрос поставил спектакль «Приезжайте в Звонковое» по пьесе А.Корнейчука в Московском областном драматическом театре имени Островского.
С 1951-го по 1953 год Анатолий Эфрос служил в Рязанском драматическом театре. «В Рязани были очень славные актёры, какие-то очень домашние и без претензий, — вспоминал Анатолий Васильевич. — Летом, во время гастрольных поездок, ловили рыбу, собирали грибы. Я ставил пьесы совсем не по своему выбору, и, наверное, если бы мне показали какой-нибудь из этих спектаклей, было бы над чем посмеяться». Из Рязани он каждую субботу уезжал в Москву к жене Наталье Крымовой. О знакомстве с Эфросом Наталья Крымова рассказывала: «Я Вам, Марина, рассказывала, что хотела быть актрисой, но провалилась на экзамене и думала, что делать дальше. А у меня тогда был знакомый актер в театре Моссовета, который как-то привел ко мне в гости молодого режиссера, которого звали Толя Эфрос. Он был тогда еще студентом. Эта первая встреча большого впечатления не произвела. Потом я попала в ГИТИС на спектакль «Двенадцатая ночь». Эфрос играл там Мальволио. И это меня очень поразило. Потом я увидела его как-то у института. Он подошел и сказал: «А что если я вас подожду?» Я сказала: «Ну, подождите…» И пошла на консультацию. Потом выхожу — он стоит: «Пойдемте гулять!» И мы пошли. И прогуляли целый день. А поздно вечером пришли на Красную площадь. И вдруг он мне сказал: «Мне надо ждать, когда вы окончите институт, или мы можем сразу пожениться?» Я говорю: «Можем сразу…» Вот так за один день стало понятно, что нам надо быть вместе».
Наталья Крымова с сыном Дмитрием.
У Натальи Крымовой и Анатолия Эфроса родился сын Дмитрий, также впоследствии ставший режиссером. Дмитрий Крымов о своем отце рассказывал: «Он уставал от всего, дома предпочитал просто полежать, отдохнуть. К нему гости никогда не приходили. Гости к папе?! Да вы что! Гости - это у нас с мамой были, а он приходил и мыл посуду. Нет, ну бывали исключения. Пришел к нему Миронов однажды. Помню еще редкий случай, когда какие-то артисты к нам заглянули репетировать. Почему-то так было на этот раз удобнее. Но чтобы зашли потрепаться... Нет. Такого вообще не было. В ритм его жизни это не укладывалось. Как-то без предупреждении к нам заехал его однокурсник и друг бывший. Они, правда, уже не общались к тому времени давно. Папа позеленел, отвел меня на кухню и говорит: «Демьяшка (он так меня называл), ты не удивляйся, я сейчас скажу, что должен в театр идти». Оделся и пошел с ним в театр. Он не мог сидеть и просто разговаривать. Он брал себе столько работы, чтобы не было зазоров, чтобы днем репетировать, утром писать».
Анатолий Эфрос сыном Дмитрием.
В 1954 году Эфрос по приглашению Константина Шах-Азизова был направлен в качестве режиссёра-постановщика в Центральный детский театр, где встретился со своим институтским педагогом — уволенной из МХАТа Марией Кнебель, годом позже возглавившей театр. Под её «поощрительным надзором», как выразился П.А.Марков, в считанные годы Эфрос сумел превратить ЦДТ в один из самых интересных и популярных театров столицы. Хотя репертуар ЦДТ как таковой был ориентирован, прежде всего, на подростковую аудиторию своими спектаклями «В добрый час» и «В поисках радости» по произведениям В.Розова, «Друг мой, Колька» по произведению А.Хмелика и другими спектаклями, при Эфросе он перестал быть исключительно детским. П.Марков, рассказывая об этом периоде творчества режиссёра, отмечал его умение говорить на языке, доступном для юных зрителей, «нигде не опошляя и не упрощая своих мыслей». Спектакли Эфроса подкупали неподдельным интересом к миру переживаний подростка, он увлекался сам и умел увлечь других. Всего Эфрос поставил там 14 спектаклей. «Каждый театр переживает своё золотое время. Тогда, в Центральном Детском, мне кажется, оно было золотое. Как вспомнишь своё настроение на тогдашних репетициях или собраниях труппы, не верится, что это было», — писал Эфрос.
В постановках Эфроса актёры, игравшие самозабвенно и увлечённо, выходили почти без грима; скупые декорации не должны были отвлекать зрителей от сюжета и персонажей, а говорили артисты на сцене нормальными голосами с нормальными интонациями. Причём и тогда, и впоследствии Эфрос не особенно заботился — о чём говорят герои пьес. Он показывал — что происходит между ними, какие истинные мотивы движут персонажами. Так возникала необыкновенная психологическая глубина эфросовских постановок.
В ЦДТ Эфрос ставил почти всё, что писал в те годы Виктор Розов, и эти пьесы, как писал критик Анатолий Смелянский, позволили ему «начать свой «неравный бой» с помпезным, липовым, мертвым искусством, которое его окружало». Он был убеждённым сторонником Станиславского, немодного в те годы в театральных кругах, и в середине 1950-х годов опубликовал статью «Бедный Станиславский!», в которой резко критиковал Николая Охлопкова и Бориса Равенских за фальшь и склонность к излишнему «представлению». Для Эфроса в неоднородном наследии Станиславского наиболее актуальным казалось то, что сам реформатор называл «линией интуиции и чувства». Далёкий в своих исканиях от каких-либо подражаний Художественному театру и нередко вступавший в полемику с его традициями в своих прочтениях классики, в первую очередь Чехова, Эфрос вместе с тем всегда оставался поклонником старого МХАТа и много лет спустя в книге «Репетиция — любовь моя» писал: «Моими любимыми артистами были всегда Москвин и Хмелёв. Когда вспоминаешь этих выдающихся артистов, на ум приходит, прежде всего то, что они были не сами по себе. Это были выдающиеся таланты, но думая о них, видишь целый ряд: Добронравов, Тарасова, Качалов, Книппер… От этого включения в «ряд» они никогда не проигрывали. Напротив, их голоса звучали ещё мощнее. Они были не просто Хмелёв и Москвин, а мхатовские Хмелёв и Москвин, артисты великого и прославленного художественного направления».
В Центральном детском театре начинали свою карьеру Олег Ефремов и приглашённые Эфросом молодые актёры Олег Табаков и Лев Дуров, и здесь, по словам Анатолия Смелянского, в середине 1950-х годов, ещё до прихода Товстоногова в БДТ и создания «Современника», началось возрождение российского театра.
Успех молодого режиссёра не остался незамеченным. В 1963 году Эфросу предложили возглавить Московский театр имени Ленинского комсомола, переживавший не лучшие времена. За короткий срок режиссёру удалось возродить и этот театр. Благодаря Эфросу в «Ленкоме» собралась целая плеяда актеров, чьи имена сразу стали известными всей театральной Москве - В.Гафт, А.Дмитриева, А.Збруев, М.Державин, Ю.Колычев, В.Ларионов, А.Ширвиндт, Л.Дуров, О.Яковлева и другие актеры. Как и ранее в Центральном детском театре, Эфрос отдавал предпочтение современной драматургии, нередко придавая глубину и тем пьесам, которые её не имели. При этом режиссёр, как отмечал П.Марков, «тревожился, тосковал, искал вместе с этой едва вступившей в жизнь молодежью — он не брал на себя роль учителя». Эфрос и здесь ставил произведения Виктора Розова, в котором нашёл своего драматурга, а также Алексея Арбузова и Эдварда Радзинского. Большим успехом пользовались его спектакли «В день свадьбы», «104 страницы про любовь», «Мой бедный Марат» и «Снимается кино…».
Анатолий Эфрос и Эдвард Радзинский на репетиции спектакля «Продолжение Дон Жуана».
В 1966 году Эфрос поставил «Чайку» по пьесе Антона Чехова, и этот спектакль оказался не менее актуальными. Но этот первый опыт даже доброжелательные критики сочли неудачным. «Чайка», в которой режиссёр бросил вызов мхатовской традиции, многих возмутила и побудила «заступиться за Чехова»: «Ненависть, взаимная вражда, — писал П.Марков, — заменили сочувствие». В спектакле Эфроса главным героем стал Треплев и все остальные персонажи определялись своим отношением к Треплеву. Так, Нина Заречная неожиданно оборачивалась хищницей, одержимой жаждой славы и карьеры, и в финале несла заслуженное, по Эфросу, наказание.
Последним спектаклем Эфроса в «Ленкоме» стал «Мольер» по произведению Михаила Булгакова, поставленный в конце 1966 года. Вскоре после его премьеры, в начале 1967 года, Эфрос был отстранён от руководства театром. По мнению Смелянского, на роль руководителя Эфрос действительно не годился: одних актёров баловал, другим не давал работы, и обиженные артисты сыграли не последнюю роль в его отставке. Юрий Завадский, Олег Ефремов и Юрий Любимов пытались бороться за Эфроса, но безуспешно. В «Ленкоме» Эфрос успел проработать всего три сезона. «Эти три года кажутся мне самыми горячими, самыми азартными, — рассказывал позже Анатолий Васильевич. — Чтобы попасть в наш театр, публика не раз ломала двери, а однажды кто-то из зрителей уколол булавкой билетёра, чтобы тот отскочил и дал толпе ворваться в театр. Это были бурные три года, но они внезапно оборвались».
 
Репетиции «Отелло».
В опальные времена Эфроса из профессиональной солидарности приглашал на постановки Юрий Любимов в театр на Таганке. Анатолий Смелянский считал, что увольнение с поста художественного руководителя Театра имени Ленинского комсомола было счастьем для Эфроса: оно избавило режиссёра от той ответственности перед властью, которую предполагало любое официальное положение. «Он не должен был, — писал критик, — играть роль первого советского режиссёра и подписывать письма против Солженицына, как это делал Товстоногов. Он не должен был соответствовать образу официально утверждённого диссидента, который навязали Любимову. Он мог не ставить спектаклей к революционным и партийным датам, как Ефремов. Им, в сущности, пренебрегли и оставили только одну возможность — заниматься искусством».
Олег Ефремов, Анатолий Эфрос и Виктор Розов.
При этом любая аномальная ситуация переносилась Эфросом трудно. Давали себя знать и природная прямота, и полное отсутствие дипломатической гибкости — свойства, без которого сложно руководить театром. Когда его лишили театра, Анатолий Васильевич не паниковал, позволял себе иронизировать над влиятельными режиссёрами, поднявшимися на его защиту.
В 1967 году Эфрос был назначен очередным режиссёром Театра на Малой Бронной, который в то время возглавлял Андрей Гончаров. Из «Ленкома» ему разрешили взять с собой десять актёров-единомышленников, в том числе Льва Дурова и любимую актрису — Ольгу Яковлеву.
На Малой Бронной с Эфросом работали Лев Дуров, Валентин Гафт, Николай Волков, Ольга Яковлева, Леонид Броневой, Александр Ширвиндт, Михаил Державин, Лев Круглый, Алексей Петренко, Олег Даль, Елена Коренева, Станислав Любшин, Геннадий Сайфулин, Георгий Мартынюк и Леонид Каневский. Для многих из них годы работы с Эфросом стали по-настоящему звездными. «Актеры, игравшие в спектаклях Эфроса, — писала О.Скорочкина, — оставили в истории театра свой след, свою уникальную интонацию и неповторимый стиль».
На репетиции с Олегом Далем.
По выражению одного из критиков, здесь «выкристаллизовалась свободная режиссёрская манера, в основе которой лежал точный разбор «изогнутой проволочки» психологического состояния героев». Актёры Эфроса как будто бы не хотели ничего играть, боясь впасть в представление, в ложное правдоподобие. Им хотелось добиться на сцене простоты и естественности жизни, сохранив всю её сложность и многоплановость. А в ролях Ольги Яковлевой, в творческом союзе с которой режиссёр поставил свои лучшие спектакли, всегда ощущалось некое поле громадного эмоционального напряжения. Однако первый же поставленный Эфросом на Малой Бронной спектакль, «Три сестры», подвергся критике и был запрещён. После запрета другого спектакля — «Обольститель Колобашкин» по пьесе Эдварда Радзинского некоторые актёры дрогнули и покинули опального режиссёра.
В книге «Профессия: режиссёр» Эфрос писал: «Иногда люди не понимают природу театра. Они сердятся, когда театр самостоятельно мыслит, имея дело с классическим произведением. Впрочем, по виду они спорят, конечно, не с самой идеей самостоятельности, а с тем, что в том или ином спектакле, по их мнению, классика искажена. Но при этом люди невольно выдвигают своё понимание, которое нередко бывает просто традиционным, привычным. Такая привычность легче прячется за словами, чем когда ей приходится предстать на сцене. Пишущим статьи об искусстве кажется иногда, что они знают истину, а театр её не знает. Конечно, бывает и так, но плохо, когда при осуждении того или иного спектакля как бы незаметно просачивается мысль, что театр должен сделать только то, что уже известно критикам. Их собственные убеждения бывают им дороже, чем искренняя попытка понять и почувствовать чужое творчество».
Сменивший вскоре Гончарова А.Дунаев не мешал Эфросу создавать свой театр внутри Театра на Малой Бронной. В глазах московских театралов это был скорее «театр Эфроса». За 17 лет работы он создал ряд спектаклей, ставших классикой советского театра, в их числе «Три сестры» по произведению Чехова, «Ромео и Джульетта» и «Отелло» по произведениям Шекспира, «Месяц в деревне» по произведению И.Тургенева, «Женитьба» по произведению Н.Гоголя, «Дон Жуан» по произведению Мольера, в котором заглавную роль по очереди исполняли Михаил Козаков и Николай Волков, и это были два разных спектакля. Именно в этот период о театре Эфроса и его актёрах заговорили как о художественном направлении.
Помимо театра, Анатолий Эфрос много работал на телевидении, поставил ряд спектаклей, снял несколько фильмов, в том числе «В четверг и больше никогда», вошедший в число лучших лент советского интеллектуального кино. Самыми известными телевизионными спектаклями Эфроса стали постановки «Всего несколько слов в честь господина де Мольера», с Юрием Любимовым в роли Мольера, и «Страницы журнала Печорина».
Анатолий Эфрос и Георгий Натансон на съемках фильма «Шумный день».
Взаимоотношения Любимова и Эфроса в 1970-е годы были по-настоящему корпоративно-уважительными. После того, как в 1973 году Эфрос поставил телевизионный спектакль «Всего несколько слов в честь господина де Мольера» с Любимовым в главной роли, в 1975 году Любимов пригласил Эфроса в Театр на Таганке на постановку «Вишневого сада», и этот спектакль дал таганковским актерам новый удивительный опыт работы. «Вишнёвый сад» с Высоцким в роли Лопахина стал одним из лучших спектаклей Эфроса.
Владимир Высоцкий и Анатолий Эфрос в театре на Таганке.
Эфрос любил своих героев и сочувствовал им. Он не видел в их метаниях ничего смешного, а в возмездии, которое настигало негодяев, — ничего назидательного. Критик Анатолий Смелянский писал: «Лучшие спектакли Эфроса невозможно пересказать, как симфоническую музыку или, вернее, хороший джаз, который он обожал. В них покоряла летучесть, импровизационная лёгкость, которая была введена в чёткие берега замысла. Он научил своих актёров жёсткости рисунка, «эмоциональной математике». Научил их импровизации в заданном квадрате, в «границах нежности», как он иногда говорил на репетициях. Никакой особой теории у него не было, он был в большой степени интуитивист и занимался только тем, к чему имел душевную склонность. Низкий болевой порог, как бы отсутствие кожи, в которых он полагал особенность природы больших артистов, были его собственной природой. Он мог заплакать или упасть в обморок от остроты переживания какого-то театрального момента. В его тёмных восточных глазах, даже когда он смеялся, оставалась тревога. При этом чуждость, если не враждебность открытому «социальному жесту», тому, что у нас называлось тогда гражданственностью. Он не умел пить - что в нашем театре противоестественно и даже опасно: под рукой нет самого доступного боль - и душу - утоляющего средства. Для него работа - как запой, с утра до поздней ночи».
Бесспорной удачей Эфроса стала гоголевская «Женитьба», поставленная им в 1975 году, и оказавшаяся пронзительной историей о несостоявшейся любви. Это был один из любимейших спектаклей Анатолия Васильевича. Он придумал его, лёжа в больнице после первого инфаркта. Он стал вспоминать самую смешную пьесу, а потом, когда ему принесли «Женитьбу» и он перечитал её и начал разбирать, оказалось, что она не такая уж и смешная. Но эта смесь веселья и грусти стала основой спектакля.
Проблемы в Театре на Малой Бронной у Эфроса начались в 1979 году после выхода спектакля «Дорога» по поэме Гоголя «Мёртвые души», в котором режиссёр попытался представить «всего Гоголя». Спектакль, однако, не получился. Михаилу Козакову не удалась центральная роль Автора, актёры играли через силу. «Провал того, кто именовался в спектакле Автором, — писал Анатолий Смелянский, — оказался чем-то гораздо большим, чем неудачей одной роли. Тут был сигнал какого-то общего неблагополучия, душевного разлада художника то ли с его театром, то ли с самим собой. После «Дороги» из-под Эфроса стала уходить почва».
Неудача подорвала авторитет Эфроса в труппе. В прежние времена режиссёр любые конфликты гасил новым удачным спектаклем, но на этот раз так не получилось. И Эфрос отдыхал от своей взбунтовавшейся команды, работая в других театрах: он поставил во МХАТе мольеровского «Тартюфа» и «Живой труп» Толстого, в Токио — «Месяц в деревне» Тургенева. Труппа тем временем всё больше отдалялась от него.
В 1982 году Эфрос вновь поставил на Малой Бронной «Трёх сестер», но на этот раз столкнулся с непривычным для него равнодушием зрителей. По свидетельству Смелянского, в этот период режиссёр считал, что ставку надо делать только на свежую молодую публику, но эта «свежая публика» покидала его спектакль во время антракта. Неудача стала дополнительным аргументом в той борьбе, которую повёл директор театра И.Коган против Эфроса и служившего ему надёжным тылом Дунаева. В 1984 году вспыхнул конфликт, в результате которого оба режиссёра оказались вынуждены покинуть театр.
В 1984 году Эфрос был назначен главным режиссёром Театра на Таганке вместо давно не ладившего с властями Юрия Любимова, который, находясь в зарубежной командировке, бросил открытый вызов Министерству культуры СССР. По поводу интервью, данного Любимовым корреспонденту «Таймс» и озаглавленного «Крест, который несёт Любимов», Анатолий Смелянский заметил, что со времен Михаила Чехова никто из российских режиссёров так не разговаривал с властью. Противостояние длилось несколько месяцев, после чего был издан указ об освобождении Любимова с поста художественного руководителя театра с формулировкой: «В связи с неисполнением своих служебных обязанностей без уважительных причин».
В сложной ситуации, когда коллектив «Таганки» пытался бороться за своего художественного руководителя, согласие Эфроса возглавить театр многими было воспринято крайне негативно: «Анатолий Эфрос, — писал Анатолий Смелянский, — разрешил себе войти в чужой театральный «дом» без приглашения хозяина и вопреки его воле… На Таганке, как в «Современнике» или в БДТ у Товстоногова, все крепилось цементом общей памяти. Прожитая жизнь и память об ушедших соединяла всех теснейшими узами. Любому пришельцу тут было бы очень трудно, но в данном случае дело усугублялось тем, что не дом менял хозяина, а ненавистное государство навязывало дому нового владельца».
Любимов обвинил своего преемника в пренебрежении корпоративной этикой и солидарностью, расценил его согласие возглавить театр как штрейкбрехерство и предательство. Большая часть труппы бойкотировала нового художественного руководителя. Несколько известных актёров даже демонстративно покинули Театр на Таганке, в том числе Леонид Филатов и Вениамин Смехов, перешедшие в «Современник». Ушёл в «Современник» и многолетний соратник Любимова художник Давид Боровский. Историю противостояния Анатолия Эфроса и актёров «Таганки» Леонид Филатов позже отразил в своём фильме «Сукины дети». Позже Филатов сожалел о таком отношении к Эфросу в тот сложный период. В мае 1996 года Филатов сказал: «Я свой гнев расходовал на людей, которого этого не заслуживали. Один из самых ярких примеров — Эфрос. Я был недоброжелателен. Жесток, прямо сказать… Вообще его внесли бы в театр на руках. Если б только он пришёл по-другому. Не с начальством. Это все понимали. Но при этом все ощетинились…».
Сожалел о случившемся и Вениамин Смехов: «И уйти нам не разрешали, и Лёня был очень болен, когда его донимали с раскаянием. Мы страдали от насилия властей, которые при живом отце, изгнанном из дома, повелели возлюбить чужого папашу. Это семейная драма, да? Ну, а Анатолий Васильевич Эфрос для меня как был, так и остался великим Мастером, и наш грех перед ним – вот парадокс – глубок и очевиден».
Эфрос поставил в театре несколько спектаклей, возобновил «Вишнёвый сад» Чехова, поставленный им ещё в 1975 году. Но труппа режиссёра не приняла. К тому же эстетика его постановок значительно отличалась от эстетики Любимова. «Премьеры, — писал Анатолий Смелянский, — следовали одна за другой, тут же поддерживались официозной прессой. Это ещё больше усугубляло нравственную двусмысленность ситуации. Спектакли, естественно, были разные, но ни в одном из них не было радости, того света искусства, который покорял Москву два десятилетия. Он работал в омертвелом пространстве, в ситуации общественного остракизма».
В 1985 году произошла смена руководства страны, сделавшая возможным возвращение Любимова. Эфрос должен был уйти. Он подписал коллективное письмо актёров «Таганки» в поддержку возвращения Любимова, но уходить ему было некуда. В ноябре 1986 года театр гастролировал в Польше, где проходили обсуждения спектаклей Эфроса, в ходе которых, по свидетельству Аллы Демидовой, резко осуждался его приход в Театр на Таганке. Психологическое и эмоциональное напряжение режиссёра на фоне разраставшегося конфликта послужило косвенной причиной очередного инфаркта, повлекшего его смерть 13 января 1987 года. Последним его спектаклем стал мольеровский «Мизантроп», вышедший осенью 1986 года. Приход Анатолия Эфроса в Театр на Таганке многие считали трагической ошибкой, которая стоила ему жизни.
Анатолий Эфрос был похоронен в Москве на Кунцевском кладбище.
Незадолго до смерти, в 1987 году, режиссёр сказал: «Мне часто хочется посидеть с молодыми, о чём-то поспорить, определить сегодняшние болевые точки в искусстве. Но такого общения нет. Во всяком случае, какое-то отчуждение очевидно. Очень хотелось поучаствовать в какой-то настоящей творческой дискуссии. В свое время знаменитой была дискуссия о методе физических действий. Сколько пользы она принесла! Мы создавали целые студии для того, чтобы проверить, что такое метод физических действий и метод действенного анализа. Пусть мы сейчас работаем совсем не так, но те споры и знания как-то вошли в нашу плоть. Мы хотя бы знаем, что это такое».
Привыкший жить в атмосфере любви, художник оказался в изоляции, среди ненавидящих глаз, в ситуации общественного остракизма. Вымазанные дерьмом ручки в его кабинете были только внешним выражением отравленной атмосферы, в которой он пытался остаться художником, ставить спектакли и жить привычной жизнью. Когда Эфросу было почти 60, он писал своей жене Наталье Крымовой: «Вероятно, моя жизнь во многом состоит из того, что я жду вечера, когда мы с тобой бываем дома и просто так сидим друг против друга. В конце концов – все мука, и репетиции тоже, и только вот это сидение друг против друга вечером – для меня не мука. Когда же этого нет, то я перестаю понимать, для чего все».
После ухода Эфроса из жизни его сын Дмитрий Крымов рассказывал: «Он был очень чуткий человек. Если что-то его и погубило, то чуткость. Он очень чутко реагировал на все: и на театральные дела, и на жизнь. Просто у него была такая манера жить и работать, что она сама по себе была губительна. Тот поэтический нерв, о котором мы сейчас говорили, - он же вынимался из себя. Когда Теннесси Уильямса спросили, какая у него мечта, он ответил: «Быть менее чувствительным». Но если пожелать Эфросу быть менее чувствительным, то он бы не смог делать такие спектакли. Он бы не согласился».
Об Анатолии Эфросе и Наталии Крымовой была снята телевизионная передача из цикла «Больше, чем любовь».
Также об Анатолии Эфросе была снята телевизионная передача из цикла «Острова».
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Материалы сайта www.personbio.com
Материалы сайта www.mycelebrities.ru
Материалы сайта www.vikent.ru
Материалы сайта www.7days.ru
Материалы сайта www.krugosvet.ru
Материалы сайта www.peoples.ru
Текст интервью «У отца не было друзей. У него были мы с мамой», автор М.Давыдова
Текст интервью «Для Эфроса был важен не стиль, а тема», автор Г.Ситковский
Текст интервью «Вениамин Смехов: Власти насильно повелели нам при живом отце возлюбить чужого папашу», автор Д.Быков
Театральные постановки
Ранние постановки:
1951 — «Прага остается моей» Ю. А. Буряковского. Художник А. Шатрин — Театр Центрального дома культуры железнодорожников (Москва)
1951 — «Приезжайте в Звонковое» А. Е. Корнейчука — МОДТ им. Островского
Рязанский областной театр драмы:
1952 — «Любовь Яровая» К. А. Тренёва. Художник С. Исаев.
1952 — «Любовь на рассвете» Я. А. Галана. Художник С. Исаев
1952 — «Собака на сене» Лопе де Вега. Художник С. Исаев
1952 — «Горячее сердце» А. Н. Островского. Художник С. Исаев
1953 — «Девицы-красавицы» А. Д. Симукова. Художник В. Кузьмин
1953 — «Камни в печени» А. Е. Макаёнка. Художник Б. Г. Кноблок
1953 — «Когда ломаются копья» Н. Ф. Погодина. Художник В. Кузьмин
1953 — «Мачеха» по О. де Бальзаку. Художник С. Исаев
Центральный детский театр
1954 — «Чужая роль» С. В. Михалкова. Художник Вяч. Иванов.
1954 — «В добрый час!» В. Розова. Художник Вяч. Иванов
1955 — «Мы втроём поехали на целину» Н. Ф. Погодина (совместно с М. О. Кнебель). Художник Ю. И. Пименов
1956 — «Сказка о сказках» А. Г. Зака и И. К. Кузнецова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1957 — «Борис Годунов» А. С. Пушкина. Художник Вяч. Иванов
1957 — «В поисках радости» В. С. Розова. Художник М. Курилко
1959 — «Вольные мастера» З. Дановской. Художник Вяч. Иванов
1959 — «Друг мой, Колька!» А. Г. Хмелика. Художник Б. Г. Кноблок
1960 — «Бывшие мальчики» Н. А. Ивантер. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1960 — «Неравный бой» В. С. Розова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов Центральный детский театр.
1962 — «Перед ужином» В. С. Розова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1962 — «Цветик-семицветик» В. П. Катаева. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1963 — «Женитьба» Н. В. Гоголя. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1964 — «Они и мы» Н. Г. Долининой. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
«Современник»:
1958 — «Никто» Э. де Филиппо. Художник Ф. Збарский.
Театр им. М. Н. Ермоловой:
1959 — «Сны Симоны Машар» Л. Фейхтвангера, Б. Брехта. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов. .
1960 — «В гостях и дома» А. М. Володина. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов.
Московский театр им. Ленинского комсомола:
1964 — «В день свадьбы» В. С. Розова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов.
1964 — «104 страницы про любовь» Э. С. Радзинского. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1965 — «Мой бедный Марат» А. Н. Арбузова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1965 — «Снимается кино» Э. С. Радзинского. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1966 — «Чайка» А. П. Чехова. Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1966 — «Судебная хроника» Я. И. Волчека (совместно с А. М. Адоскиным). Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1966 — «Каждому своё» С. И. Алешина(совместно с Л. К. Дуровым). Художники В. Лалевич, Н. Сосунов
1966 — «Мольер» М. А. Булгакова. Художники В. Дургин, А. Чернова
Театр на Малой Бронной:
1967 — «Три сестры» А. П. Чехова. Художники В. Дургин, А. Чернова.
1968 — «Обольститель Колобашкин» Э. Радзинского. Художники В. Дургин, А. Чернова
1968 — «Платон Кречет» А. Е. Корнейчука. Художники В. Дургин, А. Чернова
1969 — «Счастливые дни несчастливого человека» А. Арбузова. Художник В. Петров
1970 — «Ромео и Джульетта» У. Шекспира. Художники В. Дургин, А. Чернова
1970 — «Сказки старого Арбата» А. Н. Арбузова. Художник Д. Л. Боровский
1971 — «Человек со стороны» И. М. Дворецкого
1972 — «Брат Алеша» В. С. Розова по мотивам романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». Художник В. Паперный
1973 — «Ситуация» В. Розова. Художник В. Паперный
1973 — «Дон Жуан» Ж.-Б. Мольера. Художник Д. Л. Боровский
1975 — «Женитьба» Н. В. Гоголя. Художник В. Левенталь
1975 — «Снятый и Назначенный» Я. И. Волчека (совместно с Л. Дуровым). Художник В. Серебровский
1976 — «Отелло» У. Шекспира. Художник Д. А. Крымов
1977 — «Месяц в деревне» И. С. Тургенева. Художник Д. А. Крымов
1978 — «Веранда в лесу» И. М. Дворецкого. Художники Д. и Л. Булановы
1979 — «Продолжение Дон Жуана» Э. Радзинского. Художник В. Комолова
1979 — «Дорога» по «Мертвым душам» Н. В. Гоголя. Художник В. Левенталь
1981 — «Лето и дым» Т. Уильямса. Художник Д. А. Крымов
1982 — «Директор театра» И. М. Дворецкого. Художник Д. А. Крымов
1982 — «Воспоминание» А. Н. Арбузова. Художник Д. Крымов
1982 — «Три сестры» А. П. Чехова. Художник В. Я. Левенталь
1983 — «Наполеон Первый» Ф. Брукнера. Художник Д. А. Крымов
1984 — «Директор театра» И. М. Дворецкого. Художник Д. А. Крымов
Театр им. Моссовета:
1969 — «Дальше — тишина» В. Дельмар. Художник Б. А. Мессерер.
1974 — «Турбаза» Э. Радзинского. Художники Д. Боровский, В. Лалевич
МХАТ им. М. Горького
1975 — «Эшелон» М. М. Рощина. Художник Д. Л. Боровский
1981 — «Тартюф» Ж.-Б. Мольера. Художник Д. Крымов
1982 — «Живой труп» Л. Н. Толстого. Художник Д. Крымов
Другие театры:
1957 — «Гедда Габлер» Г. Ибсена. Художник Вяч. Иванов — Театр-студия киноактера
1978 — «Женитьба» Н. В. Гоголя — «Театр Гатри» (Миннеаполис, США)
1981 — «Вишнёвый сад» А. П. Чехова — Театр Тоэн (Токио)
1982 — «Идея господина Домма» Ф. Кроммелинка — ГИТИС
1982 — «Наташа» («Месяц в деревне») И. С. Тургенева — Театр Тоэн (Токио)
1983 — «Буря» У. Шекспира — Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (Декабрьские вечера; восстановлена в 1988 г.)
Театр на Таганке:
1975 — «Вишнёвый сад» А. П. Чехова. Художник В. Левенталь (Лопахин — В. С. Высоцкий)
1984 — «На дне» М. Горького. Художник Ю. Васильев
1985 — «У войны — не женское лицо» С. А. Алексиевич. Художник Д. Крымов
1985 — «Прекрасное воскресенье для пикника» Т. Уильямса. Художник Д. Данилин
1985 — «Вишнёвый сад» А. П. Чехова (возобновление). Художник В. Левенталь
1986 — «Полтора квадратных метра» Б. А. Можаева (совместно с С. Н. Арцыбашевым). Художник Д. Крымов
1986 — «Мизантроп» Ж.-Б. Мольера. Художник Д. Крымов
Работы на телевидении:
1970 — «Борис Годунов» А. С. Пушкина (телеспектакль)
1971 — «Марат, Лика и Леонидик» по пьесе «Мой бедный Марат» А. Н. Арбузова (телеверсия спектакля Театра им. Ленинского комсомола)
1973 — «Всего несколько слов в честь господина де Мольера» по М. Булгакову и Ж. Б. Мольеру (телеспектакль)
1974 — «Страницы журнала Печорина» по М. Ю. Лермонтову (телеспектакль)
1976 — «Милый лжец» (телеверсия спектакля Иосифа Раевского, МХАТ им. Горького)
1978 — «Острова в океане» по Э. Хемингуэю (телеспектакль)
1982 — «Ромео и Джульетта» У. Шекспира (телеспектакль)
Фильмография:
1960 — Шумный день (совместно с Г. Натансоном)
1962 — Високосный год
1964 — Двое в степи
1974 — Таня
1976 — Фантазия
1977 — В четверг и больше никогда
 | | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ювачев Даниил Иванович (Даниил ХАРМС)
 Русский писатель и поэт АвтопортретДаниил Хармс родился 30 декабря 1905 года в Санкт-Петербурге. Его отец был морским офицером. Он был знаком с Чеховым, Толстым и Волошиныным, в 1883 году был привлечен к суду за соучастие в народовольческом терроре, провел четыре года в одиночной камере и более десяти лет - на каторге на Сахалине, где наряду с мемуарными книгами «Восемь лет на Сахалине» и «Шлиссельбургская крепость» опубликовал мистические трактаты «Между миром и монастырем» и «Тайны Царства Небесного». Мать Хармса была дворянкой, и заведовала в 1900-е годы приютом для бывших каторжанок в Петербурге. Сам Хармс учился в санкт-петербургской привилегированной немецкой школе (Петершуле), где приобрел основательное знание немецкого и английского языков.  В 1924 году Даниил поступил в Ленинградский электротехникум, откуда через год был исключен за «слабую посещаемость» и «неактивность в общественных работах». С тех пор он целиком отдался писательскому труду и жил исключительно литературным заработком. Сопутствующее писательству разностороннее самообразование, с особым уклоном в философию и психологию, как о том свидетельствует его дневник, протекало чрезвычайно интенсивно. Он изначально чувствовал в себе литературный талант, и поэтому своим поприщем избрал поэзию, понятие о которой определилось у него под влиянием поэта Александра Туфанова, почитателя и продолжателя В.Хлебникова, автора книги «К зауми», и основавшего в марте 1925 года Орден Заумников, в ядро которого вошел и сам Хармс, взявший себе титул «Взирь зауми». Через Туфанова он сблизился с Александр Введенским, учеником более ортодоксального поэта-«хлебниковца» и обожателя Терентьева, создателя ряда агитпьес, в том числе сценической обработки «Ревизора», спародированной в «Двенадцати стульях» Ильфом и Петровым. С Введенским Хармса связала прочная дружба, и Введенский, без особых на то оснований, принимал на себя роль наставника Хармса. Однако направленность их творчества оказалась различна: у Введенского возникала и сохранялась дидактическая установка, у Хармса преобладала игровая. Об этом свидетельствовали его первые известные стихотворные тексты «Кика с Кокой», «Ваньки Встаньки», «Землю, говорят, изобрели конюхи» и поэма «Михаилы». Введенский обеспечил Хармсу новый круг постоянного общения, познакомив его со своими друзьями Л.Липавским и Я.Друскиным, выпускниками философского отделения факультета общественных наук, отказавшимися отречься от своего учителя, высланного из СССР в 1922 году видного русского философа Н.О.Лосского, и пытавшимися развивать его идеи самоценности личности и интуитивного знания. Их взгляды повлияли на мировоззрение Хармса, и более 15 лет они были первыми слушателями и ценителями его произведений. Из «взиря зауми» Хармс позже переименовался в «чинаря-взиральника», и быстро приобрел скандальную известность в кругах литераторов-авангардистов под своим новоизобретенным псевдонимом, которым стало множественное число английского слова «harm» – «напасти». Впоследствии свои произведения для детей он подписывал и иначе (Чармс, Шардам и т.д.), но собственной фамилией никогда не пользовался. Псевдоним был закреплен и во вступительной анкете Всероссийского Союза поэтов, куда Хармса приняли в марте 1926 года на основании представленных стихотворных сочинений, два из которых - «Случай на железной дороге» и «Стих Петра Яшкина – коммуниста», были напечатаны в малотиражных сборниках Союза. Кроме них до конца 1980-х годов в СССР было опубликовано лишь одно «взрослое» произведение Хармса – стихотворение «Выходит Мария, отвесив поклон» в 1965 году. В качестве члена литобъединения Хармс получил возможность выступать с чтением своих стихов, но воспользовался ею только один раз в октябре 1926 года – другие попытки были тщетными. Игровое начало его стихов стимулировало их драматизацию и сценическое представление: в 1926 году он вместе с Введенским подготовил спектакль авангардистского театра «Радикс» - «Моя мама вся в часах», но дальше репетиций дело не пошло. Хармс познакомился с Казимиром Малевичем, и глава супрематизма подарил ему свою книгу «Бог не скинут» с надписью «Идите и останавливайте прогресс». Свое стихотворение «На смерть Казимира Малевича» Хармс прочел на панихиде по художнику в 1936 году. Тяготение Хармса к драматической форме выразилось в диалогизации многих стихотворений («Искушение», «Лапа», «Месть» и т.д.), а также в создании «Комедии Города Петербурга» и первого преимущественно прозаического сочинения – пьесы «Елизавета Бам», представленной 24 января 1928 года на единственном вечере «Объединения Реального Искусства» (ОБЭРИУ), куда, кроме Хармса и Введенского, входили Николай Заболоцкий, К.Вагинов и И.Бахтерев, и к которому примыкал Николай Олейников – с ним у Хармса образовалась особая близость. Объединение было неустойчивым, просуществовало менее трех лет с 1927–го по 1930-й годы, и деятельное участие в нем Хармса было скорее внешним, никак не затронувшим его творческих принципов. Характеристика, данная ему Заболоцким, составителем манифеста ОБЭРИУ, отличалась неопределенностью: «поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях». В конце 1927 года Олейников и Житков организовали «Ассоциацию писателей детской литературы» и пригласили в нее Хармса. с 1928-го по 1941-й годы он постоянно печатался в детских журналах «Еж», «Чиж», «Сверчок» и «Октябрята», за это время у него вышло около 20 детских книг. Эти сочинения дали выход его игровой стихии, но, как о том свидетельствовали его дневники и письма, писались они исключительно для заработка (с середины 1930-х годов более чем скудного) и особого значения автор им не придавал. Печатались они стараниями Самуила Маршака, правда, отношение к стихам Хармса критики, начиная со статьи в «Правде», озаглавленной «Против халтуры в детской литературе», было однозначным. И жил он, действительно, не тем, что творил для детей. Это были рассказы, стихотворения, пьесы, статьи и даже любая строчка в дневнике, письмо или частная записка. Во всем, в любом избранном жанре он оставался оригинальным, ни на кого не похожим писателем. «Я хочу быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии», - записал он в 1937 году. Его не напечатанные произведения газета «Смена» расценила в апреле 1930 года, как «поэзию классового врага», и статья стала предвестием ареста Хармса в конце 1931 года, квалификации его литературных занятий как «подрывной работы» и «контрреволюционной деятельности» и ссылки в Курск. В декабре 1931 года Хармс был вместе с рядом других обэриутов арестован, обвинен в антисоветской деятельности, и приговорен 21 марта 1932 года коллегией ОГПУ к трём годам исправительных лагерей. В итоге приговор был 23 мая 1932 года заменен высылкой («минус 12»), и поэт отправился в Курск, где уже находился высланный Введенский. Там Хармс прожил с весны до осени 1932 года. Рассказывал Владимир Глоцер: «Позади остались две единственные «взрослые» публикации Даниила Хармса - по стихотворению в каждом - в двух сборниках Союза поэтов (в 1926-м и 1927 годах). Больше Даниилу Хармсу, как, впрочем, и Александру Введенскому, не удалось опубликовать при жизни ни одной «взрослой» строчки. Стремился ли Хармс к публикации своих «взрослых» произведений? Думал ли о них? Полагаю, что да. Во-первых, таков имманентный закон всякого творчества. Во-вторых, есть и косвенное свидетельство, что он свыше четырех десятков своих произведений считал готовыми для печати. Но при этом - вот сознание безвыходности! - не делал после 1928 года никаких попыток опубликовать что-то из своих «взрослых» вещей. Во всяком случае, о таких попытках пока неизвестно. Сам Хармс старался не посвящать своих знакомых в то, что писал. Художница Алиса Порет вспоминала: «Хармс сам очень любили рисовать, но мне свои рисунки никогда не показывал, а также все, что он писал для взрослых. Он запретил это всем своим друзьям, а с меня взял клятву, что я не буду пытаться достать его рукописи». Думаю, однако, что небольшой круг его друзей - А.Введенский, Л.Липавский (Л.Савельев), Я.С.Друскин и некоторые другие - были постоянными слушателями его сочинений в 30-е годы. А писал он - во всяком случае, стремился писать - ежедневно. «Я сегодня не выполнил своих 3-4 страниц», - упрекает он себя. И рядом, в те же дни, записывает: «Я был наиболее счастлив, когда у меня отняли перо и бумагу и запретили мне что-либо делать. У меня не было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине, совесть была спокойна, и я был счастлив. Это было, когда я сидел в тюрьме. Но если бы меня спросили, не хочу ли я опять туда или в положение, подобное тюрьме, я сказал бы: нет, НЕ ХОЧУ». В 1932 году Хармсу удалось вернуться в Ленинград. Характер его творчества изменился - поэзия отошла на задний план, стихи он писал все меньше (последние законченные стихотворения относятся к началу 1938), зато больше создавал прозаических сочинений. Им была написана повесть «Старуха», а также произведения малого жанра - «Случаи», «Сцены» и т.д. На месте лирического героя-затейника, заводилы, визионера и чудодея появился нарочито наивный рассказчик-наблюдатель, беспристрастный до цинизма. Фантастика и бытовой гротеск выявляли жестокую и бредовую несуразицу «непривлекательной действительности» (из дневников), причем эффект ужасающей достоверности создавался благодаря скрупулезной точности деталей, жестов, речевой мимики. В унисон с дневниковыми записями («пришли дни моей гибели» и т.п.) последние рассказы «Рыцари», «Упадание», «Помеха» и «Реабилитация» были проникнуты ощущением полной безысходности, всевластия полоумного произвола, жестокости и пошлости. Произведения Даниила Хармса были на что похожими камешками в мозаике литературы 1920-х и 1930-х годов. Рассказы и сценки из цикла «Случаи», посвященного его жене Марине Малич, удивительным образом передавали, несмотря на весь их лаконизм (иные вещи - в треть машинописной страницы) фантасмагоричность, атмосферу и быт 1930-х годов. Их юмор был юмором абсурда. «Меня, - писал Хармс 31 октября 1937 года, - интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла». Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком.
И в дальний путь,
и в дальний путь
Отправился пешком.
Он шел все прямо и вперед
И все вперед глядел.
Не спал, не пил,
Не пил, не спал,
Не спал, не пил, не ел.
И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.
Но если как-нибудь его
Случится встретить вам,
Тогда скорей,
Тогда скорей,
Скорей скажите нам.  Хармса занимало чудесное. Он верил в чудо - и при этом сомневался, существует ли оно в жизни. Иногда он сам ощущал себя чудотворцем, который мог, но не хотел творить чудеса. Один из часто встречаемых мотивов его произведений - сон. Сон как самое удобное состояние, среда для того, чтобы свершались чудеса, и чтобы в них можно было поверить. Он словно знал об отпущенных ему 36 годах жизни. Бывали дни, когда он писал по два-три стихотворения или по два рассказа. И любую, даже маленькую вещь мог несколько раз переделывать и переписывать. Его внешность легко могла стоить жизни. Вера Кетлинская, возглавлявшая в блокаду ленинградскую писательскую организацию, рассказывала, что ей в начале войны, приходилось несколько раз удостоверять личность Хармса, которого подозрительные граждане, в особенности подростки, принимали из-за его странного вида и одежды - гольфы, необычная шляпа, «цепочка с массой загадочных брелоков вплоть до черепа с костями», за немецкого шпиона. 23 августа 1941 года он был повторно арестован по доносу Антонины Оранжиреевой, знакомой Анны Ахматовой и многолетнего агента НКВД. Хармсу вменялись в вину его слова: «Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не одену». И другое высказывание: «Советский Союз проиграл войну в первый же день, Ленинград теперь либо будет осажден и мы умрем голодной смертью, либо разбомбят, не оставив камня на камне». Также Хармс утверждал, что город заминирован, а на фронт посылают безоружных солдат. Чтобы избежать расстрела, Хармс симулировал сумасшествие, после чего военный трибунал определил «по тяжести совершённого преступления», что Хармса необходимо содержать в психиатрической больнице. Слабея от голода, его жена Марина Малич пришла в квартиру, пострадавшую от бомбежки, вместе с другом Даниила Ивановича, Я.С.Друскиным, сложила в небольшой чемоданчик рукописи мужа, а также находившиеся у Хармса рукописи Введенского и Николая Олейникова, и этот чемоданчик как самую большую ценность Друскин берег при всех перипетиях эвакуации. Потом, когда в 1944-м году он вернулся в Ленинград, то взял у сестры Хармса, Е.И.Ювачевой, и другую чудом уцелевшую часть архива. В нем были и девять писем к актрисе Ленинградского ТЮЗа (театра А.Брянцева) Клавдии Васильевны Пугачевой, впоследствии артистки Московского театра сатиры и театра имени Маяковского. При очень небольшой дошедшей до нас эпистолярии Хармса они имеют особенную ценность, особенно - рукопись как бы неоконченной повести «Старуха», самого крупного у Хармса произведения в прозе. Сочинения Хармса, даже напечатанные, пребывали в полном забвении до начала 1960-х годов, когда был издан сборник его тщательно отобранных детских стихотворений «Игра» в 1962 году. После этого ему около 20 лет пытались присвоить облик веселого чудака, массовика-затейника по детской части, совершенно не согласующийся с его «взрослыми» сочинениями. С 1978 года в ФРГ публикуется его собрание сочинений, подготовленное на основе спасенных рукописей М.Мейлахом и В.Эрлем. К середине 1990-х годов Хармс прочно занял место одного из главных представителей русской художественной словесности 1920–х и 1930-х годов, по сути дела противостоящей советской литературе. Рассказывал Владимир Глоцер: «Мир удивился, узнав Даниила Хармса. Впервые прочитав его в конце 60-х - начале 70-х годов. Его и его друга Александра Введенского. До тех пор мир считал родоначальником европейской литературы абсурда Эжена Ионеско и Сэмюела Беккета. Но, прочтя наконец неизвестные дотоле и, к сожалению, еще не опубликованные у нас в стране пьесу «Елизавету Бам» (1927), прозаические и стихотворные произведения Даниила Хармса, а также пьесу «Елка у Ивановых» (1939) и стихотворения А.Введенского, он увидел, что эта столь популярная ныне ветвь литературы появилась задолго до Ионеско и Беккета. Но ни Хармс, ни Введенский уже не услышали, как их чествуют. Слом, разлад, разрушение устоявшегося быта, людских связей и прочее они почувствовали, пожалуй, острее и раньше других. И увидели в этом трагические последствия для человека. Так все ужасы жизни, все ее нелепости стали на только фоном, на котором разворачивается абсурдное действо, но и в какой -то мере причиной, породившей самый абсурд, его мышление. Литература абсурда оказалась по-своему идеальным выражением этих процессов, испытываемых каждым отдельным человеком. Но, при всех влияниях, на которые указывает сам Хармс, нельзя не видеть, что он наследует не только Гоголю, которого, как мы потом узнаем, он ставил выше всех писателей, но и, например, Достоевскому... И эти истоки свидетельствуют, что русский абсурд возник не вдруг и не на случайной почве». К самому Хармсу жизнь становилась все суровее. В 1937-м и 1938-м годах нередки были дни и недели, когда они с женой жестоко голодали. Не на что было купить даже совсем простую еду. «Я все не прихожу в отчаянье, - записывает он 28 сентября 1937 года. - Должно быть, я на что-то надеюсь, и мне кажется, что мое положение лучше, чем оно есть на самом деле. Железные руки тянут меня в яму». Но в те же дни и годы, безнадежные по собственному ощущению, он интенсивно работал. Рассказ «Связь», например, был датирован 14-м сентября 1937 года. Хармс, как художник, исследовал безнадежность и безвыходность, писал о ней. Им был написан 30 января 1937 года рассказ «Сундук», 21 июня 1937 года - сценка «Всестороннее исследование», 22 августа 1937 года - «О том, как меня посетили вестники» и т.д. Абсурдность сюжетов этих вещей не поддается сомнению, но также несомненно, что они вышли из-под пера Хармса во времена, когда то, что кажется абсурдным, стало былью. Рассказывавшие о Хармсе современники писали, как был изумлен дворник, читая на дверях его квартиры табличку каждый раз с новым именем. Возможно, что так все и было. Вот подлинная записка, сохранившаяся в архиве Хармса: «У меня срочная работа. Я дома, но никого не принимаю. И даже не разговариваю через дверь. Я работаю каждый день до 7 часов». «Срочная работа» у не печатающегося писателя...Умер Хармс в Ленинграде 2 февраля 1942 года – в заключении, от истощения во время блокады Ленинграда, в наиболее тяжёлый по количеству голодных смертей месяц, в отделении психиатрии больницы тюрьмы «Кресты».В 2006 году о Данииле Хармсе был снят документальный фильм «Другая линия».Текст подготовил Андрей ГончаровИспользованные материалы:Текст статьи «Верю, ибо абсурдно», автор А.БоссартТекст статьи «Я думал о том, как прекрасно все первое», автор В.ГлоцерО Хармсе рассказывает литературовед Владимир Глоцер… — Владимир Иосифович, Хармс категорически не принимал новой власти?— Даниил Иванович никогда не говорил «Ленинград». Только «Петербург». Улицу свою никогда не называл Маяковской, только Надеждинской. Против он был советской власти или за? Испытав все ее прелести? 31-й, 37-й, 41-й — три ареста! За такую короткую жизнь. — Его взяли по доносу? — Хармс с друзьями собирались и куражились в доме у женщины, муж которой был начальником следственного отдела Ленинградского НКВД! В доме чекиста они вели себя, как всюду. Донос в деле, конечно, есть.«Ювачев—Хармс в кругу друзей доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно. Заявлял, что посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Хармс—Ювачев говорил, что… необходимо уничтожить весь пролетариат…». Из показаний Антонины Оранжереевой в Ленинградском НКВД. — Это правда, что он вышел из дома и исчез? — Легенды. Пришли, как ко всем. В субботу, 23 августа 41-го года.— Хармс не был на фронте? — Его комиссовали как психически больного. Он писал: «Если государство уподобить человеческому организму, то в случае войны я хотел бы жить в пятке». — Зная тексты Хармса, естественно призадуматься о его связи с реальностью... — Ему не было 23, когда он написал «Елизавету Бам»! А ведь она полна социальных мотивов. Незащищенность перед натиском власти, жуткие персонажи преследуют героиню, обвиняют в убийстве… — Что обэриуты понимали под «реальным искусством»? — Слово, «очищенное от литературной шелухи». — Самоценность слова, очищенность также и от шелухи смысла? — Хармс называл это «чистотой порядка». «Я думал о том, как прекрасно все первое. Как прекрасна первая реальность… Я творец мира, и это самое главное во мне. Я делаю не просто сапог, но раньше всего я создаю новую вещь. Мне важно, чтобы… порядок мира не пострадал, не загрязнился от соприкосновения с кожей и гвоздями. Чтобы… он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым. Когда я пишу стихи, то самым главным кажется мне не идея, не содержание, не форма и не туманное понятие «качества», а нечто еще более туманное, непонятное рационалистическому уму: это чистота порядка. Истинное искусство… создает мир и является его первым отражением. Оно обязательно реально…». — Детская литература была для Хармса и остальных обэриутов только способом существования или нишей свободы? — Это был остров, где они поселились. «Как прекрасно все первое!». Таков детский взгляд на мир. У ребенка все вызывает удивление. Такова же и поэтика Хармса, его литературное существо. Потому Хармс и классик, что обращался к вечному в ребенке. — Детская литература — наше вечное спасение! В 37-м году объявить детской песенкой «Из дома вышел человек…»… — После этой публикации настал кромешный ужас. Год Хармса не печатали в «Чиже», а это была единственная отдушина. «…Продал чужую партитуру «Руслана» за 50 рублей… Сделано последнее. 3 октября 37-го года». Нет денег на хлеб. Вечно в долгах (которые он всегда возвращал). Марина от голода не может двигаться — Хармс достает ей кусочек сахара… Но он работает изо дня в день. Понимаете, что это значит: человек не рассчитывает на печать при жизни — и пишет, пишет каждый день. — Смерть как символ, как философская категория присутствует практически во всех текстах Хармса. Видимо, были какие-то особые отношения со смертью? — Огромные отношения. Эти совсем молодые поэты потому так значительны и сильны, что размышляли о главном. Введенский указывал на три своих темы: время, смерть, Бог. Время, его текучесть — постоянный мотив Хармса.— Сон, с которым то и дело экспериментируют его герои, в системе оккультизма — способ прорваться в параллельный, иррациональный мир. Но, живя на грани нищеты и голода, Хармс, вероятно, имел и более «земной» повод думать о смерти? — Конечно. Но главное — он не мог не думать о читателях-потомках, поскольку не печатался. Меня мучает мысль, что Хармс погиб в 35 лет. Нельзя даже представить себе, что бы нас ждало, проживи он дольше. Ведь, несмотря на голод и блокаду, его творческая энергия все прибывала. А сколько пропало! Его друг вспоминает, что при обыске бумаги уносили мешками. И это не в 41-м, а в 31-м! — Его расстреляли? — Он умер в тюремной психиатрической больнице блокадного Ленинграда. От голода. — Метод абсурда существовал в литературе и до Хармса, и параллельно с ним. Но именно Хармс стал культовым писателем и отзывается у самых разных авторов. Почему именно он, а не Эдвард Лир, скажем? — Между прочим, Лир наряду с Гоголем был его богом. У Хармса есть занятная градация - сколько дал тот или иной писатель человечеству и его сердцу. В цифрах. На первом месте — обожаемый Гоголь: «Человечеству 69, моему сердцу тоже 69». — 69 чего? У.е.? — Пожалуй. Лир — 42 и 59… Мировой абсурд, конечно, не начинается с Хармса. Ионеско помоложе, а с Беккетом они практически ровесники. Но даже не слышали друг о друге. А близость, сюжетная связь огромная.— Абсурд, посеянный Гоголем в России, которую не понять умом, распространился по миру, как Интернет? И все-таки, почему именно Хармс? — В пределах прекрасной условности, которую он создавал, его ощущение реальности не так уж далеко от самой реальности. Мир его героев и сюжетов дисгармоничен. Но открытие Хармса в том, что из нелепости, чуши и бессмыслицы он создал абсолютно гармоничный массив текста. Музыку, которая, в отличие от литературы соцреализма, не имела «практического смысла». — Не столько «отражение жизни», сколько ее новое измерение? — Да, гениальное искажение. Странность, непредсказуемость очень ценима в литературе. Хармс поэтически желанен для читателя. Его короткие вещи сказали о жизни больше, чем многостраничные романы, потому что были заряжены другой, могучей поэтической энергией. Он глубоко независим, неподцензурен. В силу своей неограниченной внутренней свободы Хармс связан с огромным контекстом. Рассказы Даниила Хармса. Случай.Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридоно ва упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошел с ума. А Перехрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы. Хорошие люди не умеют поставить себя на твердую ногу.Голубая тетрадь №10.ЖИЛ один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что не понятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше говорить.Забыл, как называется.Один англичанин никак не мог вспомнить, как эта птица называется. - Это, - говорит, - крюкица. Ах нет, не крюкица, а кирюкица. Или нет, не кирюкица, а курякица. Фу ты! Не курякица, а кукрикица. Да и не кукрикица, а кирикрюкица. Хотите я расскажу вам рассказ про эту крюкицу? То есть не крюкицу, а кирюкицу. Или нет, не кирюкицу, а кирякицу. Фу ты! Не курякицу, а кукрикицу. Да не кукрикицу, а кирикрюкицу! Нет, опять не так! Курикрятицу? Нет, не курикрятицу! Кирикрюкицу? Нет, опять не так! Забыл я, как эта птица называется. А уж если б не забыл, то то рассказал бы вам рассказ про эту кирикуркукукрекицу.Молодой человек, удививший сторожа.- Ишь ты! - сказал сторож, рассматривая муху, - Ведь если помазать ее столярным клеем, то ей, пожалуй, и конец придет. Вот ведь история. От простого клея!- Эй ты, леший! - окликнул сторожа молодой человек в желтых перчатках. Сторож сразу же понял, что это обращаются к нему, но продолжал смотреть на муху.- Не тебе, что ли, говорят? - крикнул молодой человек, - Скотина! Сторож раздавил муху пальцами и, не поворачивая головы к молодому человеку, сказал:- А ты чего, срамник, орешь-то? Я и так слышу. Нечего орать-то! Молодой человек почистил перчатками свои брюки и деликатным голосом спросил:- Скажите, дедушка, как тут пройти на небо? Сторож посмотрел на молодого человека, прищурил один глаз, потом прищурил другой, потом почесал себе бородку, еще раз посмотрел на молодого человека и сказал:- Ну, нечего тут задерживаться, проходите мимо.- Извините, - сказал молодой человек, - ведь я по срочному делу. Там для меня уже и комната приготовлена.- Ладно, - сказал сторож - покажи билет.- Билет не у меня; они говорили, что меня и так пропустят, - сказал молодой человек, заглядывая в лицо сторожу.- Ишь ты! - сказал сторож.- Так как же? - спросил молодой человек - Пропустите?- Ладно, ладно, - сказал сторож, - идите.- А как пройти-то? Куда? - спросил молодой человек. - Ведь я и дороги-то не знаю.- Вам куда нужно? - спросил сторож, делая строгое лицо. Молодой человек прикрыл рот ладонью и очень тихо сказал:- На небо! Сторож наклонился вперед, подвинул правую ногу, чтобы встать потверже, пристально посмотрел на молодого человека и сурово спросил:- Ты чего? Ваньку валяешь? Молодой человек улыбнулся, поднял руку в желтой перчатке, помахал ею над головой и вдруг исчез. Старик понюхал воздух. В воздухе пахло жжеными перьями.- Ишь ты! - сказал старик, распахнул куртку, почесал себе живот, плюнул в то место, где стоял молодой человек, и медленно пошел в свою сторожку.  30 декабря 1905 года – 2 февраля 1942 года Похожие статьи и материалы:Ювачев Денис (Даниил ХАРМС) (Документальные фильмы)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Шаламов Варлам Тихонович
Писатель, поэт
И — пусть на свете не жилец –
Я — челобитчик и истец
Невылазного горя.
Я — там, где боль, я — там, где стон,
В извечной тяжбе двух сторон,
В старинном этом споре.
«Атомная поэма»
Варлам Шаламов родился 18 июня 1907 года в Вологде.
Отец Шаламова — соборный священник Тихон Николаевич был в городе видной фигурой, поскольку не только служил в церкви, но и занимался активной общественной деятельностью. По свидетельству писателя, его отец одиннадцать лет провел на Алеутских островах в качестве православного миссионера, был человеком европейски образованным, придерживающимся свободных и независимых взглядов.
Отношения будущего писателя с отцом складывались не просто. Младший сын в большой многодетной семье часто не находил общего языка с категоричным отцом. «Отец мой был родом из самой темной лесной усть-сысольской глуши, из потомственной священнической семьи, предки которой еще недавно были зырянскими шаманами несколько поколений, из шаманского рода, незаметно и естественно сменившего бубен на кадило, весь еще во власти язычества, сам шаман и язычник в глубине своей зырянской души...» — так писал Варлам Шаламов о Тихоне Николаевиче, хотя архивы свидетельствуют о его славянском происхождении.
Мать Шаламова – Надежда Александровна, была занята хозяйством и кухней, но любила поэзию, и была ближе Шаламову. Им ей было посвящено стихотворение, начинавшееся так: «Моя мать была дикарка, фантазерка и кухарка».
В своей автобиографической повести о детстве и юности «Четвёртая Вологда» Шаламов рассказывал, как формировались его убеждения, как укреплялась его жажда справедливости и решимость бороться за неё. Его идеалом стали народовольцы. Он много читал, особенно выделяя произведения Дюма до Канта. В 1914 году Шаламов поступил в гимназию Александра Благословенного. В 1923 году он окончил Вологодскую школу 2–й ступени, которая, как он писал: «Не привила мне любовь ни к стихам, ни к художественной литературе, не воспитала вкуса, и я делал открытия сам, продвигаясь зигзагами – от Хлебникова к Лермонтову, от Баратынского к Пушкину, от Игоря Северянина к Пастернаку и Блоку».
В 1924 года Шаламов уехал из Вологды и устроился работать дубильщиком на кожевенном заводе в Кунцево, а в 1926 году поступил в МГУ на факультет советского права.
В это время Шаламов писал стихи, которые были положительно оценены Н.Асеевым, участвовал в работе литературных кружков, посещал литературный семинар О.Брика, различные поэтические вечера и диспуты. Шаламов стремился активно участвовать в общественной жизни страны. Он установил связь с троцкистской организацией МГУ, участвовал в демонстрации оппозиции к 10–летию Октября под лозунгами «Долой Сталина!», «Выполним завещание Ленина!» и 19 февраля 1929 года он был арестован. В отличие от многих, для кого арест действительно был неожиданностью, он знал - почему это произошло. Он был среди тех, кто распространял так называемое завещание Ленина, его знаменитое «Письмо к съезду». В этом письме тяжело больной и фактически отстраненный от дел Ленин давал краткие характеристики своим ближайшим соратникам по партии, в чьих руках к этому времени сосредоточивалась основная власть, и, в частности, указывал на опасность концентрации ее у Сталина — в силу его неприглядных человеческих качеств. Именно это всячески замалчиваемое тогда письмо, объявленное после смерти Ленина фальшивкой, опровергало усиленно насаждавшийся миф о Сталине как единственном, бесспорном и наиболее последовательном преемнике вождя мирового пролетариата. В «Вишере» Шаламов писал: «Я ведь был представителем тех людей, которые выступили против Сталина, — никто и никогда не считал, что Сталин и Советская власть — одно и то же». И далее он продолжает: «Скрытое от народа завещание Ленина казалось мне достойным приложением моих сил. Конечно, я был еще слепым щенком тогда. Но я не боялся жизни и смело вступил в борьбу с ней в той форме, в какой боролись с жизнью и за жизнь герои моих детских и юношеских лет — все русские революционеры». Позже в автобиографической прозе «Вишерский антироман» (1970–1971, не завершена) Шаламов написал: «Этот день и час я считаю началом своей общественной жизни – первым истинным испытанием в жестких условиях».
Варлам Шаламов был заключен в Бутырскую тюрьму, которую он подробно позже описал в одноименном очерке. И свое первое тюремное заключение, а затем и трехлетний срок в Вишерских лагерях он воспринял как неизбежное и необходимое испытание, данное ему для пробы нравственных и физических сил, для проверки себя как личности: «Достаточно ли нравственных сил у меня, чтобы пройти свою дорогу как некоей единице, — вот о чем я раздумывал в 95-й камере мужского одиночного корпуса Бутырской тюрьмы. Там были прекрасные условия для обдумывания жизни, и я благодарю Бутырскую тюрьму за то, что в поисках нужной формулы моей жизни я очутился один в тюремной камере». Образ тюрьмы в шаламовском жизнеописании может показаться даже привлекательным. Для него это был действительно новый и, главное - посильный опыт, вселявший и его душу уверенность в собственных силах и неограниченных возможностях внутреннего духовного и нравственного сопротивления. Шаламов будет подчеркивать кардинальную разницу между тюрьмой и лагерем.
По свидетельству писателя, тюремный быт и в 1929 году, и в 1937 году, в Бутырках оставался куда менее жестоким по сравнению с лагерным. Здесь даже функционировала библиотека, «единственная библиотека Москвы, а может быть и страны, не испытавшая всевозможных изъятий, уничтожений и конфискаций, которые в сталинское время навеки разрушили книжные фонды сотен тысяч библиотек» и заключенные могли ею пользоваться. Некоторые изучали иностранные языки. А после обеда отводилось время на «лекции», в ходе которых каждый желающий имел возможность рассказать что-либо интересное другим.
Шаламов был осужден на три года, которые провел на Северном Урале. Он позже рассказывал: «Вагон наш то отцепляли, то прицепляли к поездам, идущим то на север, то на северо-восток. Стояли в Вологде - там в двадцати минутах ходьбы жили мой отец, моя мама. Я не решился бросить записку. Поезд снова пошел к югу, затем в Котлас, на Пермь. Опытным было ясно - мы едем в 4-е отделение УСЛОНа на Вишеру. Конец железнодорожного пути - Соликамск. Был март, уральский март. В 1929 году в Советском Союзе был только один лагерь - СЛОН - Соловецкие лагеря особого назначения. В 4-е отделение СЛОНа на Вишеру нас и везли. В лагере 1929 года было множество «продуктов», множество «обсосов», множество должностей, вовсе не нужных у хорошего хозяина. Но лагерь того времени не был хорошим хозяином. Работа вовсе не спрашивалась, спрашивался только выход, и вот за этот-то выход заключенные и получали свою пайку. Считалось, что большего спросить с арестанта нельзя. Зачетов рабочих дней не было никаких, но каждый год, по примеру соловецкой «разгрузки», подавались списки на освобождение самим начальством лагеря, в зависимости от политического ветра, который дул в этот год, - то убийц освобождали, то белогвардейцев, то китайцев. Эти списки рассматривались московской комиссией. На Соловках такую комиссию из года в год возглавлял Иван Гаврилович Филиппов, член коллегии НКВД, бывший путиловский токарь. Есть такой документальный фильм «Соловки». В нем Иван Гаврилович снят в своей наиболее известной роли: председателя разгрузочной комиссии. Впоследствии Филиппов был начальником лагеря на Вишере, потом - на Колыме и умер в Магаданской тюрьме... Списки, рассмотренные и подготовленные приезжей комиссией, отвозились в Москву, и та утверждала или не утверждала, присылая ответ через несколько месяцев. «Разгрузка» была единственным путем досрочного освобождения в то время».
В 1931 году Шаламов был освобожден и восстановлен в правах.
До 1932 года работал на строительстве химкомбината в городе Березники, затем возвратился в Москву. До 1937 года он работал журналистом в журналах «За ударничество», «За овладение техникой» и «За промышленные кадры». В 1936 году состоялась его первая публикация – рассказ «Три смерти доктора Аустино» был напечатан в журнале «Октябрь».
29 июня 1934 года Шаламов женился на Г.И.Гудзь, а 13 апреля 1935 года у них рождается дочь Елена.
12 января 1937 года Шаламов был повторно арестован «за контрреволюционную троцкистскую деятельность» и осужден на 5 лет заключения в лагерях с использованием на тяжелых физических работах. Шаламов уже находился в следственном изоляторе, когда в журнале «Литературный современник» вышел его рассказ «Пава и дерево». Следующая публикация Шаламова (стихи в журнале «Знамя») состоялась через двадцать лет - в 1957 году. Шаламов рассказывал: «В 1937 году в Москве во время второго ареста и следствия на первом же допросе следователя-стажера Романова смутила моя анкета. Пришлось вызвать какого-то полковника, который и разъяснил молодому следователю, что «тогда, в двадцатые годы, давали так, не смущайтесь», и, обращаясь ко мне:
- Вы за что именно арестованы?
- За печатание завещания Ленина.
- Вот-вот. Так и напишите в протоколе и вынесите в меморандум: «Печатал и распространял фальшивку, известную под названием «Завещание Ленина».
Условия, в которых находились на Колыме заключенные, были рассчитаны на скорое физическое уничтожение. Шаламов работал в забоях золотого прииска в Магадане, переболел тифом, попал на земляные работы, в 1940–1942 годах работал в угольном забое, а в 1942–1943 годах - на штрафном прииске в Джелгале. В 1943 году Шаламов получил новый 10–летний срок «за антисоветскую агитацию», назвав Бунина русским классиком. Попал в карцер, после которого чудом выжил, он работал в шахте и лесорубом, пытался бежать, после чего оказался на штрафной зоне. Его жизнь часто висела на волоске, но ему помогали хорошо относившиеся к нему люди. Такими стали для него Борис Лесняк, тоже зек, работавший фельдшером в больнице «Беличья» Северного горного управления, и Нина Савоева, главный врач той же больницы, которую больные называли Черной Мамой.
Здесь, в «Беличьей» оказался как доходяга в 1943 году Шаламов. Его состояние, по свидетельству Савоевой, было плачевным. Как человеку крупного телосложения, ему приходилось всегда особенно трудно на более чем скудном лагерном пайке. И кто знает, были бы написаны «Колымские рассказы», не окажись их будущий автор в больнице Нины Владимировны.
В середине 1940-х годов Савоева и Лесняк помогли Шаламову остаться при больнице культоргом. Шаламов оставался при больнице, пока там были его друзья. После того, как они покинули ее и Шаламову вновь грозили каторжные работы, на которых он вряд ли бы выжил, в 1946 году врач Андрей Пантюхов избавил Шаламова от этапа и помог устроиться на курсы фельдшеров при Центральной больнице для заключенных. По окончании этих курсов Шаламов работал в хирургическом отделении этой больницы и фельдшером в поселке лесорубов.
В 1949 году Шаламов начал записывать стихи, составившие сборник «Колымские тетради». Сборник состоял из 6 разделов, озаглавленных Шаламовым «Синяя тетрадь», «Сумка почтальона», «Лично и доверительно», «Златые горы», «Кипрей», «Высокие широты».
Клянусь до самой смерти
мстить этим подлым сукам.
Чью гнусную науку я до конца постиг.
Я вражескою кровью свои омою руки,
Когда наступит этот благословенный миг.
Публично, по–славянски
из черепа напьюсь я,
Из вражеского черепа,
как сделал Святослав.
Устроить эту тризну
в былом славянском вкусе
Дороже всех загробных,
любых посмертных слав.
В 1951 году Шаламов был освобожден из лагеря как отбывший срок, но еще в течение двух лет ему было запрещено покидать Колыму, и он работал фельдшером лагпункта. Уехал он только в 1953 году. Его семья к тому времени распалась, взрослая дочь не знала отца, здоровье было подорвано лагерями, и он был лишен права жить в Москве.
Шаламову удалось устроиться на работу агентом по снабжению на торфоразработках в поселке Туркмен Калининской области. В 1952 году Шаламов послал свои стихи Борису Пастернаку, который дал им высокую оценку. В 1954 году Шаламов начал работу над рассказами, составившими сборник «Колымские рассказы». Этот главный труд жизни Шаламова включал в себя шесть сборников рассказов и очерков – «Колымские рассказы», «Левый берег», «Артист лопаты», «Очерки преступного мира», «Воскрешение лиственницы», «Перчатка, или КР–2». Все рассказы имли документальную основу, в них присутствовал автор – либо под собственной фамилией, либо называемый Андреевым, Голубевым или Кристом. Однако эти произведения не сводились к лагерным мемуарам. Шаламов считал недопустимым отступать от фактов в описании жизненной среды, в которой происходило действие, а внутренний мир героев создавался им не документальными, а художественными средствами. Автор не раз говорил и об исповедальном характере «Колымских рассказов». Свою повествовательную манеру он называл «новой прозой», подчеркивая, что ему «важно воскресить чувство, необходимы необычайные новые подробности, описания по–новому, чтобы заставить поверить в рассказ, во все остальное не как в информацию, а как в открытую сердечную рану». Лагерный мир представал в «Колымских рассказах» как мир иррациональный.
В 1956 году Шаламов был реабилитирован за отсутствием состава преступления, переехал в Москву и женился на Ольге Неклюдовой. В 1957 году он стал внештатным корреспондентом журнала «Москва», тогда же были опубликованы его стихи. При этом он тяжело заболел и получил инвалидность. В 1961 году вышла книга его стихов «Огниво». Последнее десятилетие жизни, особенно самые последние годы не были для писателя легкими и безоблачными. У Шаламова было обнаружено органическое поражение центральной нервной системы, которое предопределяло нерегулятивную деятельность конечностей. Ему было необходимо неврологическое лечение, а ему грозило психиатрическое.
23 февраля 1972 года в «Литературной газете», там, где помешается международная информация, было опубликовано письмо Варлама Шаламова, в котором он протестовал против появления за рубежом его «Колымских рассказов». Философ Ю.Шрейдер, который встретился с Шаламовым через несколько дней после появления письма, вспоминал, что сам писатель относился к этой публикации как к ловкому трюку: вроде как он хитро всех провел, обманул начальство и тем самым смог себя обезопасить. «Вы думаете, это так просто — выступить в газете?» — спрашивал он то ли действительно искренне, то ли проверяя впечатление собеседника.
Это письмо было воспринято в интеллигентских кругах как отречение. Рушился образ несгибаемого автора «Колымских рассказов». Шаламов не боялся лишиться руководящего поста — такого у него никогда не было, и не боялся лишиться доходов — так как он обходился небольшой пенсией и нечастыми гонорарами. Но сказать, что ему нечего было терять, — было бы неправильно. Любому человеку всегда есть что терять, а Шаламову в 1972 году исполнилось шестьдесят пять лет. Он был больным, быстро стареющим человеком, у которого были отняты лучшие годы жизни, при этом хотел жить и творить. Он хотел и мечтал, чтобы его рассказы, оплаченные собственной кровью, болью, мукой, были напечатаны в родной стране, столько пережившей и выстрадавшей.
В 1966 году писатель развелся с Неклюдовой. Многие считали его уже умершим. А Шаламов в 1970-е годы ходил по Москве, его видели на Тверской улице, куда он выходил иногда за продуктами из своей каморки. Вид его был страшен, его шатало как пьяного, он падал. Милиция была начеку, Шаламова поднимали, а он, не бравший в рот ни грамма спиртного, доставал справку о своем заболевании - болезни Меньера, обострившейся после лагерей и связанной с нарушением координации движений. Шаламов начал терять слух и зрение, и в мае 1979 года был помещен в дом инвалидов и престарелых на улице Вилиса Лациса в Тушино. Казенная пижама делала его очень похожим на арестанта. Судя по рассказам людей, навещавших его, он снова ощутил себя узником. Он воспринял дом инвалидов как тюрьму и насильственную изоляцию. Он не хотел общаться с персоналом, срывал с постели белье, спал на голом матрасе, перевязывал полотенце вокруг шеи, как если бы у него могли его украсть, скатывал одеяло и опирался на него рукой. Но безумным Шаламов не был, хотя и мог, наверно, произвести такое впечатление.
Врач Д.Ф.Лавров, специалист-психиатр, вспоминал, что ехал в дом престарелых к Шаламову, к которому его пригласил навещавший писателя литературовед А.Морозов. Поразило Лаврова не состояние Шаламова, а его положение — условия, в которых находился писатель. Что касается состояния, то были речевые, двигательные нарушения, тяжелое неврологическое заболевание, но слабоумия, которое одно могло дать повод для перемещения человека в интернат для психохроников, у Шаламова он не обнаружил. В таком диагнозе его окончательно убедило то, что Шаламов — в его присутствии, прямо на глазах — продиктовал Морозову два своих новых стихотворения. Интеллект и память его были в сохранности. Он сочинял стихи, запоминал — и потом А.Морозов и И.Сиротинская записывали за ним, в полном смысле снимали у него с губ. Это была нелегкая работа. Шаламов по нескольку раз повторял какое-нибудь слово, чтобы его правильно поняли, но в конце концов текст складывался. Он попросил Морозова сделать из записанных стихотворений подборку, дал ей название «Неизвестный солдат» и выразил пожелание, чтобы ее отнесли в журналы. Морозов ходил и предлагал, но безрезультатно.
Стихи были опубликованы за границей в «Вестнике русского христианского движения» с заметкой Морозова о положении Шаламова. Цель была одна — привлечь внимание общественности помочь, найти выход. Цель в каком-то смысле была достигнута, но эффект был обратный. После этой публикации о Шаламове заговорили зарубежные радиостанции. Такое внимание к автору «Колымских рассказов», большой том которых вышел на русском языке в 1978 году в Лондоне, начинало беспокоить власти, и шаламовскими посетителями стали интересоваться в соответствующем ведомстве. Тем временем писатель перенес инсульт. В начале сентября 1981 года собралась комиссия — решать вопрос, можно ли дальше содержать писателя в доме престарелых. После недолгого совещания в кабинете директора комиссия поднялась в комнату Шаламова. Присутствовавшая там Елена Хинкис рассказывала, что он на вопросы не отвечал — скорей всего просто игнорировал, как он это умел. Но диагноз ему был поставлен именно тот, которого опасались друзья Шаламова - старческая деменция. Иными словами — слабоумие. Навещавшие Шаламова друзья пытались подстраховаться, и медперсоналу были оставлены номера телефонов друзей писателя. Новый, 1982 год А.Морозов встретил в доме престарелых вместе с Шаламовым. Тогда же был сделан и последний снимок писателя. 14 января очевидцы рассказывали, что, когда Шаламова перевозили, он кричал и пытался сопротивляться. Его выкатили в кресле, полуодетого погрузили в выстуженную машину и повезли из Тушино через заснеженную, морозную, январскую Москву в Медведково в интернат для психохроников № 32.
Воспоминания о последних днях Варлама Тихоновича оставила Елена Захарова: «Мы подошли к Шаламову. Он умирал. Это было очевидно, но все-таки я достала фонендоскоп. В.Т. умирал от воспаления легких, развивалась сердечная недостаточность. Думаю, что все было просто - стресс и переохлаждение. Он жил в тюрьме, за ним пришли. И везли через весь город, зимой, верхней одежды у него не было, он ведь не мог выходить на улицу. Так что, скорее всего, накинули одеяло поверх пижамы. Наверное, он пытался бороться, одеяло сбросил. Какая температура в рафиках, работающих на перевозке, я хорошо знала, сама ездила несколько лет, работая на «скорой».
17 января 1982 года Варлам Шаламов скончался от крупозного воспаления легких. Гражданской панихиды в Союзе писателей, который отвернулся от Шаламова, было решено не устраивать, а отпеть его, как сына священника, по православному обряду в церкви. Похоронили писателя на Кунцевском кладбище, недалеко от могилы Надежды Мандельштам, в доме которой он часто бывал в 1960-е годы. Пришедших проститься было много.
В июне 2000 года в Москве, на Кунцевском кладбище, был разрушен памятник Варламу Шаламову. Неизвестные оторвали и унесли бронзовую голову писателя, оставив одинокий гранитный постамент. Благодаря помощи земляков-металлургов из АО «Северсталь» в 2001 году памятник был восстановлен.
О Варламе Шаламове был снят документальный фильм «Несколько моих жизней».
Текст подготовил Андрей Гончаров
Использованные материалы:
Материалы сайта Электронная библиотека Александра Белоусенко
Материалы сайта «СОЛОВКИ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»
Материалы Википедии
Евгений Шкловский о Варламе Шаламове
18 июня 1907 года – 17 января 1982 года
Похожие статьи и материалы:
Шаламов Варлам (Документальные фильмы)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Янковский Олег Иванович
Народный артист СССР (1991)
Лауреат Государственной премии СССР (1987)
Лауреат Государственной премии России (1989 за фильм «Крейцерова соната»)
Лауреат Государственной премии России (1996)
«Я так давно живу на земле, несколько тысяч лет... Каждый человек несколько раз живет на земле, просто у нас, наверное, отшибло память. Каждое время ищет своего героя, ведь так? И актерская судьба не может не отражать этих поисков. Одна из самых главных задач нашей профессии - умение быть разным, но в то же время и быть похожим на себя. То есть вкладывать свое сердце, свой ум. Во многих фильмах я сыграл то, чего мне самому порой недостает. Не могу сказать, что я последовательный оптимист, что мне на все хватает сил и ума. Счастливый случай послал мне профессию, которая помогает быть не только самим собой... Моя профессия - любить. В актерской профессии это главное - любовь к жизни, к сыну, к внукам, к жене, к друзьям, к зрителям, к театру, к прекрасным женщинам. Я не представляю себя без любви. Без Любви в самом высоком значении этого слова в нашем деле невозможно...» О.Янковский
Олег Янковский родился в городе Джезказган Казахской ССР 23 февраля 1944 года.
У его родителей Ивана Павловича и Марины Ивановны Янковских в семье было трое сыновей – Ростислав, Николай и младший Олег. Род Янковских принадлежит к потомственным дворянам, но этот факт документального подтверждения не имеет - не уцелели ни дворянская грамота, ни Георгиевский крест штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Павловича Янковского. Все эти документы были предусмотрительно уничтожены Мариной Ивановной при переезде в Саратов. Отец актёра, Ян Янковский (позднее закрепилось имя Иван), до революции 1917 года был гвардейским офицером, штабс-капитаном лейб-гвардии Семёновского полка, в Первую мировую войну был награждён офицерским Георгиевским крестом. Во время Брусиловского прорыва он был тяжело ранен, служил вместе с Тухачевским, который тоже начинал карьеру в Семёновском полку. В начале 1930-х годов Иван Янковский был арестован, а в 1936 году освобождён. В 1937 году Иван Павлович был снова арестован, — как утверждал сам Олег Янковский, — «погорел» за то, что «был другом Тухачевского», но вскоре снова освобождён.
Судьба уготовила семье Янковских быть вечными кочевниками. В Рыбинске штабс-капитан Янковский строил водохранилище, в казахском Джезкагане - медеплавильный комбинат, в таджикском Ленинабаде грузил руду на атомном заводе. В 1951 году семья перебралась в Саратов, куда Иван Павлович был направлен по призыву Венкомата. В 1953 году дало знать о себе ранение, полученное в Первую мировую войну, и Иван Павлович скончался. «Мы - дети Казахстана – вспоминал брат Олега Ивановича Николай, - ведь наш отец репрессирован, ведь он - офицер Белой Гвардии, честно служил, не предал Родину… В Джезказгане и я, и Олег родились. А потом, когда стало в стране плохо с офицерами, вспомнили про отца, и он готовил офицеров запаса. В 1951 году наша семья переехала в Саратов. Папа получил сюда направление. Но он был серьезно болен, лежал в саратовском госпитале, и в 1953 году мы папу потеряли. Остались мама, бабушка, Олег Иванович и я. Своего жилья не было, обитали у родственников, а потом мама получила 15-метровую комнатку. Но и в таких условиях бабушка пыталась с нами разговаривать по-французски».
Марина Ивановна Янковская выучилась на бухгалтера и одна кормила семью. За детьми смотрела бабушка. Ходили в обносках, впятером ютились в пятнадцатиметровой комнатушке, но при этом держали богатую библиотеку, говорили по-французски, много читали, а по вечерам принимали гостей - такую же ссыльную интеллигенцию. Старший из братьев Ростислав работал диспетчером автобазы и занимался в театральном кружке, вскоре женился и начал работать в одном из Саратовских театров, а затем переехал в Минск по приглашению Минского русского драматического театра. Средний Николай, так же рано начал работать, параллельно занимаясь в заводском театральном кружке. Младший Олег с детства был увлечен футболом, хорошо учился в школе и закончил в Саратове семь классов в школе №67. Николай Янковский рассказывал: «А потом с ним началась проблемы из-за футбола и мальчишек. На тренировки сбегал со школы, пропускал занятия, мы переживали... Ну, я и сказал: «Мама, надо в Минск его отправлять!» Она у нас тяжело болела, было тяжеловато, и чтобы на улице не испортился, старший брат забрал его в Минск, и Олежка закончил там школу». В Минске Янковский-младший дебютировал на сцене — нужно было заменить заболевшую травести — исполнительницу эпизодической роли мальчика Эдика в спектакле «Барабанщица» А.Д.Салынского. Олег не ощущал важности своего участия в спектакле — однажды он заснул в гримёрке и не успел к своему выходу. Он по-прежнему грезил футболом, которым увлёкся, ещё живя в Саратове. Перебравшись в Минск, он играл какое-то время в одной команде с Эдуардом Малофеевым. Но это увлечение отрицательно отразилось на учёбе, и старший брат категорически запретил Олегу играть в футбол. Марина Ивановна переживала из-за отъезда сыновей, и как только появилась возможность, Олег вернулся в Саратов, где окончил учебу в школе № 67. После школы Олег собирался поступать в медицинский институт.
«Коля по своей доброте, проникновенности, отзывчивости - самый лучший из нас», - рассказывал Ростислав Иванович Янковский. Николай Иванович не стал артистом, хотя мог. История его поступления в театральное училище стала семейной легендой. Началось все с того, что младший Олег, покупая на рынке картошку, увидел на столбе затертое объявление о приеме в театральное училища. Олег решил: «Зайду-ка, посмотрю». В училище произошла совершенно фантастическая история. Узнав о том, что экзамены давно закончены, Олег осмелился зайти к директору - узнать об условиях приема. Тот, не дав юноше объяснить цель визита, спросил:
- Ваша фамилия?
- Янковский.
Директор заглянул в какие-то списки у себя на столе:
- Вы приняты. В сентябре приходите учиться.
Олег вернулся домой ошарашенный. Почему его приняли без экзаменов, он не понял, но решил, что в театральном недобор. Осенью он просто пришел на занятия. И только несколько месяцев спустя выяснилось, в чем дело. Оказывается, брат Николай, который работал на заводе сталеваром, но грезил сценой, пошел поступать в театральное училище, никому ни о чем не сказав. Прошел все туры, сдал все экзамены. А когда узнал о том, что Олега в училище приняли за него, просто промолчал. Мол, пусть учится младший, а ему нужно кормить семью - маму и бабушку. А в училище еще долго считали, что они просто перепутали имя абитуриента Янковского. Учился Олег не без проблем. Как вспоминал педагог по сценической речи: «Говорил плохо, аппаратом обладал тяжёлым, рот открывал неправильно». Но в роли Тузенбаха в дипломном спектакле «Три сестры» Олег Янковский сумел показать себя многообещающим, интересным актёром, и это развеяло сомнения мастера курса.
На втором курсе училища Олег познакомился с Людмилой Зориной, которая училась на курс старше. Вскоре они поженились. Николай Янковский рассказывал: «Олег познакомился с Людмилой на втором курсе училища, она училась курсом старше. Она действительно была очень красивая, высокая, стройная. И умненькая. Олег сумел добиться ее внимания, у него какое-то нутро, всегда честный, бесхитростный, но ранимый, а вот он умел завлечь заинтересовать. И когда они на курсе посмотрели друг на друга, что-то вспыхнуло. А Люда тоже бесхитростная, и как-то отгораживала от всех компаний, от этих актерских склок. И берегли друг друга. Вот это, я думаю, их сблизило. А потом и свадьбу сыграли скромненькую, родственники два-три человека да друзья. Из Волгограда привезли колбасы, вина... Саратов-то нищий был в плане питания. Люда на свадьбе была в костюмчике, а мы с Олегом, кстати, делились костюмами, женились-то с разницей в полгода».
Этот брак стал образцом верности, любви и дружбы. Когда-то Марина Ивановна учила своих сыновей: «Если решил жениться, то уж на всю жизнь. По-другому и начинать не надо». Все трое братьев Янковских женились до 21 года - и именно на всю жизнь. После училища Людмилу Зорину пригласили в Саратовский драмтеатр. Смотреть на нее ходил весь Саратов, а про Олега, которого взяли в театр в 1965 году по настоянию жены, тогда говорили: «Это - муж самой Зориной». Но однажды Людмиле, как когда-то Николаю Янковскому, пришлось пожертвовать своей карьерой ради Олега. Бросив все, она последовала за мужем в Москву, с головой ушла в создание семьи - развитию таланта такого ранга, как у Янковского, требовались «крепкие тылы». Позднее Янковский говорил о жене: «Я испытываю чувство вины, что не помог ей совместить роли в жизни и на сцене, но лучшая ее роль - это та, которую она играет, - роль жены и матери...».
10 октября 1968 года у Олега Янковского родился сын, которого родители назвали Филипп. И этот год стал для Олега Янковского вдвойне счастливым – его пригласили сниматься в кино. И опять странное совпадение событий и случайностей сыграли главную роль в жизни актера. Саратовский театр драмы находился на гастролях во Львове. Олег зашёл в гостиничный ресторан, чтобы пообедать. В этом же ресторане расположился режиссёр Владимир Басов и члены съёмочной группы будущего киноромана «Щит и меч». Они обсуждали, где найти артиста на роль Генриха Шварцкопфа. Жена Басова, Валентина Титова, заметив за соседним столиком Олега, сказала режиссёру: «Вот сидит юноша с типичной арийской внешностью». Басов согласился, что молодой человек подошёл бы идеально, но «он, конечно, какой-нибудь физик или филолог. Где найти артиста с таким умным лицом?». Наталья Терпсихорова, ассистентка Басова, запомнила красивого молодого человека и нашла Олега в саратовском театре, после чего сразу пригласила его на пробы. Вызвали подыгрывать молодому артисту Станислава Любшина, утверждённого на роль разведчика Иоганна Вайса (Александра Белова). Олег очень волновался. У него совсем не было опыта работы в кино, а в театре его опыт состоял из крошечных эпизодов. Станислав Любшин рассказывал: «Играем и, как все артисты на кинопробах, играем ужасно. Мне это не страшно, я уже утверждён, а Олег так стал переживать! У нас там стояла белая колонна, мраморная, и он был бледнее, чем эта колонна. Всё трагическое состояние было выражено на его благородном лице. И чем дольше Олег держался за колонну, тем становился краше. Я тогда Басову говорю: «Владимир Павлович, ну посмотрите, как этот парень страдает, как точно вы выбрали артиста». Оператор Паша Лебешев меня поддерживает: «Действительно, он всё интереснее и интереснее делается». И Басов согласился: «Да, с каждой секундой хорошеет, мы его утверждаем». Так Олег Янковский был приглашён в свой первый фильм.
Труппа театра отправилась после Львова в Ялту, где Олег читал сценарий фильма «Щит и меч». В этом же году случилась вторая случайность в жизни Олега Янковского. После утверждения на роль Генриха Шварцкопфа, фотографии актера были внесены в актерскую картотеку «Мосфильма», где его нашел Евгений Карелов и пригласил на пробы фильма «Служили два товарища». Вначале Олег Янковский пробовался на роль поручика Брусенцова, но режиссёр, увидев его пробы, воскликнул: «Этого человека мы Врангелю не отдадим». Так начинающий киноактер Янковский был утвержден на роль Андрея Некрасова.
На съёмках этого фильма Янковский встретился сразу с двумя звёздами — Роланом Быковым, который играл Ивана Карякина, и с Владимиром Высоцким, сыгравшим поручика Брусенцова. С Роланом Быковым молодой актёр подружился. Там же на съемках в одной из дружеских бесед он получил пророческий совет от Быкова: «Ты не рвись сразу в Москву, Олег. Москва задыхается, ей не хватает талантливых людей. А ты будешь популярным, как только выйдет этот фильм. Звать будут многие театры — и московские и ленинградские». В роли Некрасова Янковский научился молчать и научился смотреть. Валерий Фрид, один из авторов сценария, вспоминал, как к нему прибежал режиссёр фильма Евгений Карелов и обеспокоенно спросил, почему у Некрасова, которого играл Янковский, так мало текста, все его реплики уместились на половинке печатной странички. «Как же так, главная роль и столь мало текста? Может, добавите? Не надо, сказали мы режиссёру, пусть молчит, пусть Быков разговаривает, а у Янковского и так всё ясно, без текста, и молчит он так выразительно, так много говорит его молчание».
После выхода фильмов «Щит и меч» и «Служили два товарища» Янковский стал знаменитым. Саратовские зрители стали ходить в театр на Олега Янковского. Олег Иванович стал получать серьёзные роли, как классического - «Стакан воды» — Мешем, «Таланты и поклонники» — Мелузов, «Идиот» — Мышкин, так и современного репертуара - «Человек со стороны» — Чешков.
В 1972 году Олег Янковский сыграл в фильме режиссера Игоря Масленникова «Гонщики». Фильм был снят, как реклама экспортного варианта автомашины «Москвич-412». Как и в первых двух его фильмах, у Янковского был великолепный партнёр Евгений Леонов. Они были двумя раллистами: Леонов играл умудрённого опытом Ивана Кукушкина, а Янковский — молодого, удачливого красавца Николая Сергачёва. В салоне машины они фактически прожили несколько месяцев, выезжая на съёмки в Абхазию, Прибалтику, Финляндию. Янковский преклонялся перед Леоновым. Леонов тоже приметил «саратовского самородка». Именно Леонов порекомендовал вновь назначенному главному режиссёру Ленкома Марку Захарову присмотреться к Янковскому. Заинтересовавшись, Марк Захаров специально съездил в Ленинград и посмотрел спектакли «Идиот» и «Таланты и поклонники» с участием Олега Янковского во время гастролей Саратовского академического театра драмы в августе 1973 года. О гастролях Саратовского театра драмы Ленинградская газета «Смена» в 1973 году писала: «Мешем в «Стакане воды» — классический герой-любовник, да ещё у Скриба — и вдруг, простак! Неплохо придумано. И блистательно сыграно Олегом Янковским».
После успешных гастролей в Ленинграде Олегу стали поступать предложения играть в различных московских и ленинградских театрах, но он ждал предложения от Марка Захарова. На встречу с Олегом Марк Захаров не пришёл, что не обескуражило молодого актёра, который сам позвонил режиссёру и напомнил о встрече. В 1973 году по приглашению Марка Захарова Олег Янковский перешёл в московский театр имени Ленинского комсомола (Ленком) и начал репетировать там главную роль — Горяева, молодого секретаря парторганизации на стройке гигантского автозавода в «молодёжно-музыкальном» спектакле «Автоград XXI», первой постановке Марка Захарова в качестве главного режиссёра этого театра. Пьеса была написана Захаровым в содружестве с Юрием Визбором, но спектакль недолго просуществовал в репертуаре и был прохладно принят критиками. Однако актёр вспоминал о нём с добрым чувством, как «совместный с Захаровым дебют в Ленкоме». Олег Янковский вспоминал о том времени: «Мой переход в Москву был труден в основном в бытовом отношении. Пятиметровая комната в общежитии, маленький сын… Но профессионально я не чувствовал никаких опасений».
В 1970-е годы Олег Янковский создал много интересных образов в кино. Он сыграл бескомпромиссного парторга Соломахина в «Премии» по пьесе Александра Гельмана и весёлого схолара Франциска Скорину в картине «Я, Франциск Скорина», следователя Воронцова «Длинное, длинное дело» и декабриста Рылеева в фильме Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья». Надо сказать, что фильм Мотыля большей своей частью был посвящен подвигу жен декабристов, но все, кто видел фильм, никогда не забудут казнь пятерых декабристов, неистовые глаза и хрип Олега Янковского, когда рвалась веревка. | | Комментариев: 1 | |
|
| |
Ирина Самарина
Спасибо меня предавшим!
Я стала ещё сильней…
И слабости не прощавшим –
За холод души своей…
Спасибо меня толкнувшим!
Теперь я летать могу…
Судившим и упрекнувшим –
Спасибо, и я не лгу…
Без ваших уроков горьких,
Не знала бы вкус добра…
Ах, сколько вас было, сколько…
Мне вас отпускать пора…
Спасибо друзьям неверным,
Что маски роняя вдруг,
В беде убегали нервно,
Меня проклиная вслух…
Мне стало намного легче,
Без вашей слезы скупой…
Я чувствую рядом плечи
Людей, что за мною в бой…
Спасибо, судьба, за опыт,
Что дался совсем не в дар…
Легла на надежду копоть,
Но вера в душе – нектар…
Спасибо за наговоры
И сплетен облезший хвост…
Обиды – на сердце шторы…
Прощение – к счастью мост…
Спасибо меня сдержавшим
Над пропастью в жуткий час…
А всем обо мне не знавшим
Спасибо, что встречу вас…
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Женщину нельзя перевоспитать. Она может только, как морская волна, разбиться о скалу, под названием " настоящий мужчина " и успокоиться.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Настоящую женщину можно сразу узнать по ее непокорности модному стандарту, она носит лишь то, что ей идет.»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Истинная женщина — это космос состояний, это бездна эмоций, это сама история. Хочешь стать историей? Тогда нужно быть собой!
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Только баран любит овцу за внешность, волк же за содержание.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Глубину колодца, как и глубину души, можно измерить брошенным туда камнем.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Когда хочешь писать женщине......обмакни перо в радугу и стряхни пыль с крыльев бабочки.»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
в такую ночь стреляются поэты и потирают руки подлецы...........
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
— Какая твоя мечта?
— Что-бы меня кто-то поцеловал под дождем... А твоя?
— Что-бы начался дождь!»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Простите за то, что моя книга "Наша судьба" находится в незаконченном форме. В таком виде я не могу выложить ее на сайте. У меня очень много работы, я занята еще одной книгой. Надеюсь, вы поймете меня и не забросите чтение моих книг. Я очень сильно стараюсь для вас. Как только смогу выложить новые главы для вас, я сделаю это. 
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
счастье - это когда ваши желания в шоке от ваших возможностей
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Интервью с дочерью Беллы Ахмадулиной Елизаветой Кулиевой: "Не поддается счету тот, кто – один".
10 апреля – первый день рождения Беллы Ахмадулиной, отмечаемый без нее. После ее ухода. Поэту, которому «с небес диктовали задачу», исполнилось бы 74. Год назад, примерно в это же время мы условились с Беллой Ахатовной сделать книгу бесед. Из-за проблем с глазами Ахмадулина давно не писала, а рассказать – о, рассказать было о чем! Она была полна энтузиазма, в замечательной форме. В нетерпении по телефону принималась говорить о том, что предназначалось для книги. Потом заболела… Теперь представляется особенно драгоценным все, что связано с именем Ахмадулиной. В Лизе Кулиевой не сразу бросается в глаза недерзкое сходство с мамой. Но – какой-то поворот головы, вдруг та же модуляция голоса, смех – и на мгновение перед тобой словно Белла, не повторенная (кто бы посмел на это посягнуть!), но передавшая младшей дочери то, что сама называла «метой нашего единства». Сегодня Елизавета Кулиева в эксклюзивном интервью «НГ» рассказывает, какой была их с сестрой Анной мама в жизни.
– Несколько лет назад в интервью журналу, который мы издавали, Белла Ахатовна назвала свою любовь к вам кроткой и добавила, что, кроме этого чувства, больше ни в чем вам не содействует. Насколько это много – кроткая любовь Беллы Ахмадулиной?
– Попытаюсь объяснить, что такое, по моим ощущениям, кроткая любовь в мамином понимании. В детстве сама она пострадала от удушающей любви, которая свойственна многим родителям. Это такой переизбыток чувств, подавляющий чрезмерной опекой. Бабушка была очень энергичным, волевым человеком. Вероятно, ее желание проникнуть во все закоулки существования дочери пугало маму, особенно если учесть необычность ее натуры, тонкость психики, потребность побыть наедине со своими мыслями.
Маме не хватало личного пространства, она ощущала повышенную заботу как зло. Поэтому всегда боялась наседать на нас со своей любовью, старалась дать детям больше воздуха. В ее случае кроткая любовь подразумевала очень сильные чувства, но при минимуме явного пригляда. Мама совершенно осознанно, четко формулируя для себя, предоставила нам немалую свободу.
– И вслух говорила это?
– Напрямую – нет. Никогда не сетовала: в детстве меня запрессовали… Но по ее поведению, привычкам, по тому, как ценила собственное уединение, уважала наше, вообще любого человека, это можно было понять.
А «содействовала – не содействовала» – отдельная тема. Мы с Аней, сестрой, росли в специфической атмосфере. Дача в поселке писателей, литераторский дом у метро «Аэропорт»… Повсюду нас окружали хнычущие, избалованные, несамостоятельные «писательские детишки». Я уже в детстве со взрослым сарказмом их так называла, подцепив выражение от мамы. Вот это – неприятие всякого блата, связей, использования известности родителей – она не раз артикулировала. Ей казалось стыдным «поступать» детей в институт, как-то пристраивать. Нельзя, нельзя, нельзя. Мама была абсолютно права. Мы сами решали, кем будем, сами разбирались со своими институтами. Сейчас я даже горжусь, что никогда не цеплялась за мамино имя.
– Мысль о «присмотре небес» за собой не раз возникала в стихах Беллы Ахмадулиной. Как вы думаете, сейчас она сама с небес хранит вас? Оберегает от разных напастей «двух девочек, замаранных малиной»?
– Мы с сестрой обе верующие, хотя по-разному. Аня склонна к православию, мне ближе индуизм. Я скорее поверю в реинкарнацию, чем в то, что мама смотрит на нас с небес. Нет, я не представляю, что она сидит где-то на облаке. По-моему, после смерти человек перестает быть собой, но остается его энергетика. Все, наверное, остается, перетекая в какое-то иное качество.
– Что для вас означает физическое отсутствие мамы – вне зависимости от того, что она великий поэт? Или все так сплетено, что даже для вас одно от другого не отделимо?
– Прошло всего несколько месяцев, как мамы не стало, и сейчас мы просто ощущаем на месте сердца зияющую дыру. Мне кажется, минует еще полгода-год и я пойму: мама во всем, что в мире, вокруг. Почувствую ее перетекание в меня, в Аньку, в каждую окружающую вещь… Так будет. Пока же ее физическое отсутствие – провал, огромная пустота. А то, что мама – большой поэт, так мы с детства хорошо научились отделять одно от другого. Я и Аня чувствуем себя не детьми великого поэта, а детьми своей мамы. И при этом знаем, что она – великий поэт. Для нас это совершенно не сплетено. Да и глупо было бы жить, постоянно держа в голове, что ты типа… наследный принц.
Я была маленькой (лет шести или семи), когда после поэтического вечера в громадном зале ко мне подбежала незнакомая женщина с выпученными глазами и прокричала: «Ты знаешь, что твоя мама великая?!» Я не поняла, чего она от меня хочет, но инстинктивно уловила тут некую тайну, даже драматизм. Впервые люди косвенно донесли до моего сознания: мама принадлежит не только нам с Аней. Безусловно, я видела: она стоит на сцене, произносит красивые, непонятные слова, слышала восхищенные аплодисменты, однако не умела сопрячь все это с откуда-то выскочившей чужой тетей. Не умела и все-таки испугалась: что-то способно украсть у нас маму.
Своеобразным подтверждением служит история, которую на днях мне напомнила Аня Фейгина, дочь художника Моисея Фейгина. Она нам как близкая родственница – в детстве часто оставляли с ней. Примерно в тот же промежуток времени я спросила Аню: «А ты известная?» Она решила, что меня успела испортить громкая ахмадулинская слава. Ответила: «Вот ты меня знаешь? А Анечка? А Белла?» Я кивала. «Ну, значит, известная». То есть она восприняла мое любопытство как неправильное, обидное. Но теперь понимаю, что я имела в виду другое. Видимо, обеспокоилась, заподозрив: вдруг и Аня Фейгина известная? Тогда ее тоже могут украсть?
Ваш вопрос, если вникнуть, одновременно концептуальный и очень личный. Мы как раз ночью с сестрой обсуждали что-то подобное. Не знаю, как у детей других знаменитостей; у нас, определенно, на первом месте – мама. В день похорон некоторые люди, подходя ко мне, произносили: «Лизочка, соболезнуем. Ушел гениальный поэт». При чем здесь поэт? Я маму потеряла. Белла Ахмадулина останется в русской литературе. А мамы уже не будет.
– Свои последние месяцы Белла Ахатовна провела с вами в Переделкине на старой писательской даче. Вы узнали о ней что-то, чего не знали прежде? Сделали маленькие запоздалые открытия о ее характере, натуре, вообще-то не поддающейся разгадке?
– Каких-то особых открытий, пожалуй, не было. Все-таки мы с мамой знакомы 37 лет. (Смеется.) В начале лета мама себя неважно почувствовала. После больницы мы решили, что лучше всего ей будет на даче. Целый день мама проводила с Катей, женщиной, помогавшей в доме. Ежедневно из Москвы приезжали дядя Боря (Борис Мессерер. – «НГ») и Аня. Мы с Володей, моим мужем, возвращались с работы часов в девять. Мама терпеливо ждала вечера. Момента, когда все соберутся на веранде за столом. В ушах звучит ее голос, то, как она церемонно произносит: «Мы будем ужинать?», «Что у нас на ужин?» На самом деле ели мы с Володей мясо, какой-нибудь салат, пили вино… А мама смотрела на нас и в лучшем случае потягивала пионерский кисель. У нее была диета.
Разумеется, ритуал соблюдался в незатянувшийся счастливый период, когда, казалось, ее здоровье идет на поправку. Мама шутила, дурачилась за столом, нежно предлагала: «Давайте дразнить Володю». Вы ведь знаете, она в значительной степени была артистом, считала, что человек – это театр для других, и теперь – два часа до отбоя в 23.00 – вдохновенно выступала со сцены, наслаждалась тем, что опять в центре внимания. Она жила в художественном мире, культурный контекст был ее реальностью, средой обитания, а мы, сидящие за столом, являлись больше людьми иной, современной стилистики. Непередаваемые мамины монологи в столь насыщенном, концентрированном виде были почти передозировкой. Даже я, о многом слышавшая прежде, была изумлена этими тоннами информации.
Последний, о ком она рассказывала за два дня до смерти, был Кирилл Ласкари, известный питерский хореограф. Я мельком обронила, что накануне виделась с его сыном, тоже Кирой. Мы дружим. Мама вдруг ожила, стала вспоминать, как Кира был маленьким, как она с дядей Борей гостила у Ласкари в Ленинграде. Этот город постоянно фигурировал в маминых разговорах. У них в Питере – уйма друзей. В одного – врача-отоларинголога Алика Левина – мы все были прямо влюблены. Такой элегантный господин с трубкой. Мама называла его «доктор ухо-горло-ноги», потому что Алик обожал мюзик-холл, и его жена Наташа в нем танцевала. А больница имени Ленина, где Алик работал, смешно именовалась «больницей имени Левина».
Вы спрашивали про открытия, которые я для себя сделала. Не знаю, как назвать эту черту… Непосредственность? Товарищеская отзывчивость? Жизнелюбие? Вроде все это для меня не являлось новостью. Но я была почти растеряна, услышав, как мама, уже совсем слабая, разговаривала по телефону с Азариком (Азарий Плисецкий – брат Майи Плисецкой и двоюродный брат Бориса Мессерера. – «НГ»). Азарик работает в школе-студии Бежара в Лозанне. Во время маминой болезни он с Михаилом Барышниковым совершал турне по Южной Америке и буквально через день звонил. Мама очень любила Азарика, его бодрые звонки с подробными отчетами о поездке просто продлевали ей жизнь. Незадолго до маминой смерти Азарик позвонил, стал описывать: он сейчас в белых штанах, сидит под пальмой, солнце бьет в глаза, они пьют кофе… И мама, которой плохо, развеселилась, радовалась, словно сама наслаждается этой экзотикой… Приехав на похороны, Азарий заметил: «Белла разрешала нам делать вид, будто она не знает…» Очевидно, так и было.
Как-то Азарик сказал маме, что Барышников передает ей привет и слова восхищения. Она так забавно отреагировала: «Удивительно, я думала, он меня не помнит». Как это ни покажется странным, на каком-то этапе она действительно стала чувствовать себя немножко забытой. Из-за проблем со зрением не писала: не умела сочинять «в уме» – творческий процесс был накрепко связан с рукой, авторучкой. Мама не жаловалась, но из обрывков фраз нельзя было не понять, что грустит по публичности, от которой прежде уставала. И серьезно размышляет о своем значении в литературе.
Еще об открытиях. Или не открытиях? Маму побаивались за ее проницательность. Считалось, что она, подобно рентгену, видит людей насквозь. У мамы существовало определение: «доброкачественный человек». «Недоброкачественных» она раскусывала, как ясновидящая. Я всегда удивлялась, что зоркость, чутье в ней непостижимым образом сочетаются с простодушием. Не подозревала только его масштабов. В последние месяцы, когда мы тесно соприкасались, мамина обезоруживающая доверчивость меня на каждом шагу прямо-таки сражала.
Обычно все зависело от ее отношения к человеку. Если она была к нему расположена, то доверяла восторженно, безгранично. Если же возникало негативное отношение (причем часто необъективное, необъяснимое), тогда – абсолютнейшая неприязнь. Она не грубила – хотя и резкость позволяла себе, сталкиваясь с негодяями. Но мама делала отчужденное, мрачное лицо, как бы выражающее: мне с вами так скучно. Слово «скучно» было определяющим в ее отношении к немалой части человечества. Это не значит, что она кого-то презирала. Просто не находила точек соприкосновения…
– Вряд ли вы робели перед мамиными знаменитыми друзьями, рядом с которыми росли. Но сама Белла Ахатовна, застенчиво (или надменно) предпочитающая «отстраненное обожание» великих – Пастернака, Ахматовой, возможно, считала, что детям полагается сидеть тихонько и впитывать. Мама поощряла ваше присутствие при разговорах завсегдатаев дома?
– Специально нас с Анькой не приглашали: давайте побудьте со взрослыми. Но и никаких «тихонько» с маминой стороны не звучало. В комнате, где мы разговариваем, устраивались огромнейшие собрания. Аксенов, Войнович, Вознесенский, Рейн, Окуджава… Дым стоял коромыслом. Мама иногда отгоняла его рукой: плохо для детей… Нас не принуждали слушать, сидеть. Когда кто-то обращал на нас внимание, хотел развлечь, поиграть, мама была довольна. Когда нам с Анькой надоедало, мы вставали и уходили гулять…
В Переделкино, как правило, приезжали по выходным и на каникулы. А жили на Черняховского. С няней, к которой относились, как к бабушке. Мама большую часть времени проводила у дяди Бори на Поварской. Ясно, мы скучали, хотелось чаще быть вместе, но так получилось. Контакт все-таки оставался постоянным. Мы подолгу застревали в знаменитой мастерской. При нас там собирались участники «Метрополя». Конечно, толком мы мало что понимали, но замечали удовольствие взрослых от работы, их подъем. Наблюдали и то, что произошло вслед за выходом журнала. Точнее, даже не наблюдали – почувствовали на себе. Люди, которые мне нравились, и их дети, с которыми была не разлей вода, исчезли, испарились. Войновича выкинули из страны, Аксенова вынудили не вернуться. Для меня происходившее стало настоящей детской травмой. Я очень дружила с Олей Войнович и Ваней – внуком Майи Аксеновой. Не забуду ощущение ужасной потерянности. Никак не вмещалось в голове: почему их нет, почему больше не приедут, почему я их никогда не увижу, почему нельзя общаться, звонить?
Каким образом нам все объясняли? Не представляю. Я чувствовала, что у мамы появился за нас с Анькой страх. Ведь уехавшим, как потом узнали, угрожали, их шантажировали: побойтесь за детей… Мама старательно ограждала нас от прямолинейных формулировок. Не хотела втягивать в ранний конфликт с социумом. Никогда не слышала от нее, например, что пионеры – г...но. Но мы отчего-то не сомневались: именно так считает. В начале 80-х предупреждающе звучало ее: «Не надо, не надо при детях». Видимо, опасалась за детскую психику, боялась раздвоенности: каково это, когда в школе об СССР говорят одно, а в реальной жизни происходит другое – из страны выталкивают замечательных людей?
– Белла Ахатовна следила за тем, как вы учитесь? Чем занимаетесь?
– Она даже изредка (смеется) подписывала мой дневник. Я его предпочитала не демонстрировать, потому что училась плохо. Зато сестра – хорошо. Мне ее в школе ставили в пример, и это страшно злило. Я росла жутко расхристанной, прогуливала занятия, не делала уроки, к школе относилась безобразно. Но мама меня не только не ругала – можно сказать, сознательно попустительствовала. Сколько раз я приезжала в выходные на дачу и оставалась до вторника. Мама писала классному руководителю записки, что я заболела. Ей хотелось, чтобы мы подольше побыли с ней, погуляли. Она нисколько не сомневалась, что такой невинной ложью нас не испортишь.
Единственный, кто в семье мог напустить строгость, – это дядя Боря. В детстве он был для нас авторитетом. Под его воздействием я посещала художественную школу, он со мной занимался, мотался на экзамены. Но я слишком ленива, чтобы монотонно работать, день за днем пачкаться в глине, краске. Меня тянуло то писать, то рисовать. Сейчас тот хороший период в моей жизни, когда могу одновременно заниматься и тем и другим. Я – арт-директор в старейшем русском рекламном агентстве «Бегемот», руковожу творческим процессом: вместе с копирайтерами и дизайнерами мы придумываем рекламу. А Анька после школы поступила в полиграфический институт – на художественное отделение. Так что мы обе отчасти пошли по стопам отчима. Дядя Боря перманентно пытался сделать нас дисциплинированными, лет с трех (спасибо ему) заставлял есть с ножом и вилкой. Он как раз внушал, чтобы мы не встревали в разговоры гостей, не перебивали взрослых, короче – вели себя вменяемо.
Как-то летом родители уехали в Ленинград. Мне было девять, сестре – четырнадцать. Нас оставили с Анель Алексеевной, мамой дяди Бори. Случилось бурное столкновение двух реальностей: отчаянно вольготной и другой – когда детей кормят по расписанию и вовремя укладывают спать. Анель Алексеевна, образцовая мать и чрезвычайно организованный человек, забила тревогу из-за того, что мы не пришли домой в девять часов. Мы не могли понять, в чем проблема. Мама очень рано объяснила нам, что нельзя совать пальцы в розетку, перебегать дорогу перед машиной и электричкой. Мы все уяснили. К чему лишний контроль? В знак протеста высыпали пачку соли в суп, который Анель Алексеевна сварила. Сейчас сознаю, что мы были жестокими детьми: Анель о нас заботилась, старалась изо всех сил. Последствий проступок не имел, хотя мама, вероятно, узнала.
Ее позиция, что нельзя мучить детей, что любое принуждение негуманно, оставалась незыблемой. В преддверии холодов мы зашли с мамой в комиссионку у метро «Аэропорт» в поисках дефицитных сапог. Высокая степень свободы привела к комичной ситуации. Я выбрала себе сапоги огромного размера. Они были изумительно красивыми. Но так велики! Мама, одевавшаяся неизменно элегантно, попыталась отговорить меня от дикой покупки, однако я настаивала, и она сдалась, не стала дожимать. (Смеется.)
Мама предоставляла нам свободу не в силу своей безалаберности или занятости – намеренно. Нам с ней крупно повезло, больше всех на свете. Она была хорошим воспитателем, направляя нас, может, и не совсем традиционными способами, но я не хотела бы оказаться на месте человека, которого воспитывали традиционно. Да, мама не интересовалась моими оценками, не помогала с уроками. Не настаивала: обязательно надо прочесть то-то и то-то… Но она дала правильное отношение к литературе. Я начала писать стихи, едва узнав буквы – в школу еще не пошла. С четвертого класса стала заниматься в литературной студии, побеждала в детских конкурсах. Происходило все как будто помимо мамы. Но кто бы сомневался: явно под ее влиянием. Мне кажется, родившись, я уже знала: литература – это здорово. В воздухе носились имена: Цветаева, Пушкин, Ахматова… Лет в десять заторопилась: надо срочно читать Гоголя, безумно интересно.
Кстати, о Гоголе. Когда мы с моей однокурсницей по Литинституту и близкой подругой Таней Семилякиной подрядились сочинять повести для девочек в издательстве «Росмэн» и взяли псевдоним Сестры Воробей, меня долго терзало: в голове вертелось – Елизавета Воробей, Елизавета Воробей… Откуда это имя? Зашла к маме, спросила ее. Мгновенная реакция! «Не Елизавета, а Елизаветъ. Ты забыла, как Собакевич хотел всучить Чичикову Елизаветъ Воробей, выдавая крепостную за мужчину?» А ведь мама перечитывала Гоголя за много лет до меня. У нее была мощная память. Не зря же свои стихи читала наизусть километрами.
А то, что можно не учить математику, практически – разрешено, тоже витало в воздухе. Непедагогично? Безответственно? Но, с другой стороны, что я от этого потеряла? Сама мама не единожды сетовала, что не может мелочь сосчитать в магазине, разобраться со сдачей. Но я-то знаю, ее мысли были заняты другим, она не хотела вникать в ерунду, сосредотачиваться на копейках. Мама была рациональным человеком, с математическим, как ни парадоксально, складом ума. Интеллект вполне позволял ей заняться высшей математикой.
При кажущейся отстраненности она была очень-очень разумна и позитивна. Некоторые знакомые предполагали, что ей будет не по душе мое решение поступать в Литинститут, из которого ее исключили за отказ вписаться в травлю Пастернака. Но мама всегда иронизировала над людьми, испытывающими на себе власть прошлого. Утверждала, что глупо жить воспоминаниями, когда можно жить сегодняшним днем. Сводить счеты с Литературным институтом, где когда-то была удушающая атмосфера или, как она говорила, «коммунистическая дурь»? Зачем?
– В общем, воспитательный процесс, пущенный или не пущенный на самотек, имел место. Чему еще вы научились у мамы?
– Я страдаю патологической аккуратностью – определенно в маму. И Анька не терпит бардака. Мама любила порядок. Идеальный порядок. На столе никогда не было завалов, вороха бумаг. Лишь лампа или свеча, ручка и стопка страниц, исписанных с одной стороны. Мама сочиняла на листах А4. Это было непременное требование к жизни. В конце 80-х, когда не только хорошая бумага – трусы и мыло пропали, друзья заказали для мамы у переплетчика большую толстую книгу в твердой обложке с пустыми страницами. В итоге ей стал пользоваться кто угодно, но не она. Сначала я сочинила свою первую сказку и нарисовала иллюстрации. Затем в тетради появилось несколько наших общих с мамой смешных стихотворений. В одну осеннюю ночь на даче мы с ней придумали историю про Пугливое Пугало. Мама рассказала ее Евгению Попову. Он решил сказку продолжить и записал в книгу. Родилась традиция: в книгу начали писать все, кто приходил в дом, – Андрей Битов, Виктор Ерофеев, еще кто-то…
Вот я размышляю: что нас трех объединяет? Мы все разные – мама, Аня, я. Однако есть семейная черта, она не... бац, генетически передана, мама нас так воспитала, что мы не способны на подлость. И я, и сестра не умеем плести интриги, кляузничать. На работе мне проще прямо врезать, чем действовать втихаря… Не было, чтобы мама, допустим, сказала: «Садитесь, девочки, я объясню вам, что такое хорошо и что такое плохо». Никогда – в назидательной форме, никогда – нотации, но все, что она произносила, было про это: человек обязан быть честным, великодушным; жадность, трусость, тщеславие отвратительны. Под «доброкачественностью» подразумевались открытость, неспособность на предательство, умение сострадать. То есть она нас конкретно воспитывала. В том числе упоминая о ситуациях и собственных поступках, когда проявляла эти черты.
Что еще мы точно взяли от мамы, так это хорошее отношение к собакам. Давным-давно зимой на даче она ежедневно или через день варила огромную лохань, кидая туда все, что имелось под рукой: кости, хлеб, крупу. Гигантский чан водружался на санки, она их тащила, а мы, маленькие, с мисками плелись следом в мороз с улицы Довженко на улицу Ленина, где обретались бездомные собаки. Аня восприняла невербализованный мамин наказ как призыв к действию: иди и спасай! У нее свои две собаки, при этом каких-то чужих везет в ветлечебницу, пристраивает по знакомым. Я тоже жалею животных, но сейчас у меня только кошка. Во время маминой болезни ее прозвали (маму это потешало) «маменькина кошка» за то, что ластилась, подлизывалась к ней и чуть что бегала жаловаться.
Испытывая слабость, мама не отпускала от себя старого игрушечного мишку. Сколько себя знаю, он существовал. Ребенком мама с ним играла, даже взяла в эвакуацию и привезла назад. Когда мы появились, мишка достался нам. Увидев его на даче, мама обрадовалась, стала ощупывать. Он вполне сохранный, только внутри все шуршит. Мама то и дело ласково гладила стеклянные пуговки и своим непередаваемым голосом произносила: «Ох, как я помню эти глазки!»
– Вам доводилось видеть, как Белла Ахатовна пишет?
– Мама не писала, находясь в одной комнате с нами. Это было бы неестественно. Но один-единственный раз так вышло. Мы вдвоем больше месяца отдыхали в Ольгине под Ленинградом. В мотеле не оказалось других номеров, нам дали двухместный. Тогда-то я видела: мама садилась вечером за стол и всю ночь работала. Я засыпала – она пишет, просыпалась – тоже пишет… Однако я меньше всего заморачивалась тем, что являюсь свидетелем таинства. Мне было 11, при мотеле держали конюшню, и лошади – это все, что в то лето меня интересовало.
– Белла Ахатовна отличалась беззаботностью в финансовых вопросах, сорила гонорарами, когда они появлялись. Конечно, в периоды безденежья ее выручал «дивный выбор всевышних щедрот: ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль». Но хватало ли этого набора на прозаический суп?
– У мамы, правда, бывали плохие времена: ей мешали работать, не давали печататься. Она сталкивалась с большими финансовыми трудностями. Однако нам с сестрой скорее надеть было нечего – мы быстро росли. Холодильник же никогда не пустовал. Тут мама как-то исхитрялась обеспечить нам сытое детство… А в целом бытовую неприспособленность она в себе даже культивировала. Такое требование к ней предъявлял талант. При первой возможности мама освобождала себя от решения материальных проблем, расчищая территорию для интенсивной внутренней жизни. Отказывалась от обременительной «опции».
– На Востоке есть пословица: «Даже черная ворона говорит вороненку: «Беленький ты мой». У вас в семье – наоборот. Сознавая свою непохожесть, Белла Ахатовна ассоциировала себя с белой вороной и горевала, что дети – в нее. «Непоправима и невероятна/ в их лицах мета нашего единства». Вы тоже думаете, что в маму «другие», и это трудно, с этим приходится жить?
– Тот факт, что в детстве я отчаянно пыталась доказать: ничем не отличаюсь от ровесников, есть – отчасти – утвердительный ответ. Довольно долго власть относилась к маме чуть ли не как к врагу народа. Нас в это не посвящали, но мы не были слепыми. Улавливали мамину странность, отстраненность, неприспособленность, знали, что она с определенной долей трагизма проецирует это на нас. Такая почва не могла быть неблагодатной для комплексов. Тупость: из-за них я даже стеснялась оглушительной маминой славы, громкой фамилии. Вопрос «А правда, что твоя мама Белла Ахмадулина?» меня напрягал. Маме принадлежат строчки: «Не поддается счету тот, кто – один». Она посвятила их Павлу Антокольскому, но это, безусловно, и о себе. Однако бесценность единичности понимаешь взрослея. Подростком же так хочется быть как все. Пойдя в школу, я завидовала другим детям: они такие простые, клевые, не захотят со мной дружить. Но они все захотели. Наше несходство, видимо, замечали только мы.
Все это в прошлом. Если человек вовремя не избавляется от детской (завышенной или заниженной) самооценки, он не может повзрослеть. Мы же взрослели быстро. Общеизвестно: все гении – дети. А раз ваша мама – ребенок, вы становитесь его родителями, которые не имеют права быть «другими». Они должны прочно стоять на ногах. Наверное, когда-то мы тоже были неприспособленными, пропускали лезущих без очереди, не могли за себя постоять. Но жизнь предъявила к нам свои требования, и сейчас, я думаю, мы не теряемся перед вызовами. Мы земные. При этом – умные, клевые, возможно, талантливые… Но мы не мама. У нас нет такого ошеломляющего дара, как у нее. Она человек абсолютно другого порядка. Гений. И было бы нелепым, не обладая маминым даром, быть «другими».
– Знаменитое «Всё более я пред людьми безгрешна,/ всё более я пред детьми виновна», написанное, когда вы были совсем маленькими, Белла Ахатовна как-то объясняла вам, повзрослевшим?
– Мама в разной форме давала нам понять, что ощущает себя виноватой. Она то горестно, то шутливо вздыхала: «Бедные, бедные дети!» (Смеется.) Это случалось и когда мы стали большими, самостоятельными… Где-то глубоко в ней жила установка, что материнство важнее всего на свете. А так как дар ненасытно требовал ее безраздельно, велел не отвлекаться, она корила себя за то, что обделяет нас вниманием.
Я не считаю мамино чувство вины оправданным. К ней нельзя подходить с общепринятыми мерками, как если бы была учительницей или бухгалтером. Насколько могла, мама вникала в нашу жизнь, следила за успехами. Ее восхищало, что я тяжело и много работаю. Когда, не выдержав марафона в издательстве «Росмэн», я сошла с дистанции, она стала робко надеяться, что займусь серьезной поэзией. Спрашивала: «Но ты пишешь? Пишешь?» Тут надо еще понимать подтекст. Писать – для мамы было высшим благом, все равно что для гурмана вкусно поесть, выпить отличного вина. Ее «ты пишешь?» равнозначно беспокойству обычной матери: «Ты сыта? Ты поела?» Однако и здесь мама не проявляла «опеки жгучей». Кротко – возвращаясь к началу разговора – надеялась, что у меня такая же потребность писать, как у нее. Но я сейчас почти не пишу стихов. Все разбираюсь в себе. (Смеется.) Принялась за прозу.
Была ли между нами доверительность, какая нередко возникает между мамой и девочками? Нет. Мы с Анькой ограждали ее от ненужных подробностей, не грузили своими проблемами. Безусловно, пока мама была относительно здоровой, мы не являли собой слишком уж трепетных, заботливых детей. Но мы всегда ее берегли. Так в семье было принято. Впрочем, мама видела насквозь... В разгар последнего экономического кризиса рекламная индустрия здорово пострадала. Для работающих в ней наступил непростой период. И тут мамин звонок: «У тебя нет денег, я знаю». – «Что ты? Есть. У меня все замечательно». – «Не надо обманывать. Приезжай и возьми». Как она учуяла? Явно же не ориентировалась в том, что рекламный бизнес едва не накрылся медным тазом…
– Почему-то кажется, что сколько бы ни было разных нюансов в вашей жизни, одно стихотворение «Ожидание елки» с его покоряюще-нежным рефреном «сестра и сестра», «дочери Елизавета и Анна» способно затопить любовью все невольные лакуны, возникавшие в отношениях с мамой. И вы не перестаете это ощущать. Верно?
– Да. И пусть все завидуют, что мама написала нам такое стихотворение. Это не только стихотворение – миг торжества. Мама признавалась нам в любви по-своему. Подтрунивая над американцами с их неизменным в фильмах: «Я тебя люблю». – «И я тебя люблю». Произносила: «Не хочу выглядеть глупо, как они, но все-таки я вас очень люблю».
Она умела устраивать праздники. На Новый год мы приезжали на дачу. В большую комнату вносили великолепную ель, ставили в углу. Это было обязательное событие – до тех пор, пока под окном не посадили маленькую елочку. Ее маме подарил рабочий Женя, который в наше отсутствие следил за домом, газовым котлом. Сначала мама с земли надевала на елку наконечник, позже становилась на табуретку, мы забирались на стулья. Через форточку протягивался провод с лампочками. У нас всегда были валенки, много пар. Мы в них влезали и, проваливаясь в сугробы, тянули к елке провод. Старались вовсю. Хотя какие мы были специалисты по электричеству. Учитывая, что мы – дети, а мама – поэт.
В последнее время она не встречала с нами Новый год. Стала все реже бывать в Переделкине. Мы без мамы наряжали елку. Видите, какая вымахала? Шары можно повесить только на нижние ветки. В этом году впервые после долгого перерыва поставили елку в комнате. В память о маме. У нас на участке росли две ели, мешая друг другу. Одна была ущемлена. Меня осенило: все равно погибать, так пусть умрет красиво. Мы ее аккуратно спилили, занесли в дом, украсили игрушками, цветными лампочками. У меня было такое чувство, что мама где-то рядом. Потому что, кроме нее, мне никто в жизни не наряжал живую елку.
Авторы: Марина Завада, Юрий Куликов
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
екст интервью с Беллой Ахмадулиной: "Мне нравится быть просто женой художника".
Художник Борис Мессерер и поэт Белла Ахмадулина впервые за многие годы супружества стали соавторами. Во время «Декабрьских вечеров» в Музее имени Пушкина показали их альбом «Таруса» – 27 акварелей и 42 стихотворения об идиллическом городке русских интеллигентов. Уже много лет знаменитая семья снимает в Тарусе дачу, и вскоре Борис Мессерер собирается поставить там памятник Марине Цветаевой. На выставке работ своего мужа Белла Ахмадулина рассказала нашему корреспонденту о том, как за эти годы изменилась жизнь провинции и ее собственная жизнь.
– Белла Ахатовна, говорят, что для вас Таруса – как Михайловское для Пушкина. Одобряете такое сравнение?
– Ну, если нескромно посягнуть на такое сравнение, то можно это сказать. Потому что слова Пушкина «На свете счастья нет, но есть покой и воля» – это как раз то ощущение. Я в первый раз появилась в Тарусе в начале 80-х годов. Мне теперь смешно и скучно об этом говорить, но я тогда была под запретом для печати. И 80-й год был очень печален для меня и для всех моих друзей. Были и смерти, и вынужденные отъезды близких людей. Например, с Васей Аксеновым у нас была разлука на семь лет. А мы тогда думали – навсегда. Он и сейчас мой ближайший товарищ. Но тогда было непонятно, как я пережила этот год. И вот в начале 81-го года я уехала в Тарусу как член семьи. Мне очень нравилась эта роль – быть просто женой художника. Там был очень скромный Дом творчества, которого сейчас нет. Подчеркиваю, что скромный, потому что те, кто ищет более шикарных и вольготных условий, – они там не жили. Это была милость Художественного фонда, который предоставлял художникам по два месяца в разное время года для рисования на природе. И там я оглянулась: снег блестит, конь белый. Мальчик его звали. И как-то жизнь во мне зашевелилась. Хотя там было много печального: разрушенные церкви – руины без креста. Сейчас они восстановлены. Церкви действуют, службы идут, прихожан достаточно. Так что вид, может быть, сейчас более утешительный. Но вот запомнился тот ранящий и трогательный вид: бедная степь, печальные, одинокие старушки. Как я писала, «...склад неимущества – храм без креста. Знаю я, знаю, как это зовется». То есть возникло чувство родины и народного бедствия… Все это было очень печально, но и утешительно, потому что я скоро подружилась с художниками. Они рисуют – я пишу. Они показывают – я читаю. Какое-то идиллическое существование, несмотря на все невзгоды вокруг. Однажды рано утром я вышла на холод над Окой и вдруг увидела, что день такой ободряющий, такой утешительный, как будто его писал Рафаэль. И стихотворение мое называется «День-Рафаэль».
– Вы столько лет отдыхаете в Тарусе, вас там, наверное, знают все местные?
– Да, и они меня, и я их всех знаю. Мне всегда нравились так называемые простые люди. И деревенские, и городские. У меня, например, есть проза о вологодской деревне – памяти одной старой-старой крестьянки. Перед выступлениями врачи иногда хотят меня чуть-чуть подправить. Эти врачи и санитарки пока что-то там подготавливают, все время беседуют, поэтому я все про них знаю. Например, что они приезжают из города Кимры, потому что там совсем нет работы. Я о них написала, это напечатали. И они теперь всем показывают текст. Мол, они «воспеты, воспеты!». У одной из них есть кошка, которую от рождения зовут Феня, она очень любит сидеть на табуретке, и хозяйка зовет ее Табуреткина. И даже эта кошка «воспета»! Они очень это любят. Делятся со мной всем, рассказывают о себе очень запросто. И я их люблю. У меня много таких персонажей.
– За эти годы для «простых людей» из провинции жизнь изменилась?
– Конечно, жизнь стала полегче. Появились совсем другие дома. Теперь в Тарусе есть магазины, рынок. Когда я первый раз туда попала, этого ничего не было. Отрадой тарусских жителей была пивная, которая называлась «Метро» – тоже мною воспетая: «Пивная есть у нас. Ее зовут «Метро». Понятно, не за шик – за то, что подземелье». Это был центр тарусской жизни, и мне были отнюдь не чужды те люди, которые там проводили время. Музей Цветаевой в Тарусе в последнее время как-то улучшил свое положение. А ведь там подлинный дом, который был построен для Ивана Владимировича Цветаева. Маленький такой – там и его кабинет, и комнаты для двух девочек Муси и Аси – Марины Ивановны и Анастасии Ивановны.
– У вас когда-то была чудесная «Сказка о дожде» – о том, что дружба иногда оборачивается лицемерием. Хозяева дома выгнали героиню за порог, потому что она принесла с собой потоки дождя. У вас часто были такие разочарования?
– Разочарования? Нет. Я просто всегда общалась только с дружественными людьми. Там, наверное, и какие-то другие живут. Но они и не искали со мной знакомства. Зачем я им нужна? Но знаете, самое смешное, что «Сказку о дожде», как и некоторые другие мои вещи, в Москве не печатали. А в Грузии печатали. За это им попадало. Про «Сказку о дожде» им заявили, что это пародия на встречу Хрущева с интеллигенцией, с художниками.
– А вы такой смысл не собирались вкладывать?
– Нет, конечно! Это просто условный образ пошляков: «О пошлость, ты не подлость, ты лишь уют ума». И был в этой сказке образ дождя, страшно трогательный для меня до сих пор. Эта беззащитность – и человеческая, и звериная, и природы – она так ранит, так терзает.
– Борис Пастернак когда-то сказал: «Нас мало. Нас, может быть, трое». Андрей Вознесенский, обращаясь к вам, перефразировал его: «Нас много. Нас, может быть, четверо». Сейчас вы чувствуете, что «вас много», что вокруг вас много друзей?
– Я вообще очень высоко ценю чувство дружбы и очень им дорожу. Но меняется время, меняются люди. Даже география нас разделяет. Раньше было абсолютное братство. Но потерян Булат Окуджава. И любовь, печаль всегда со мной – как будто он где-то здесь. А Булата нет со мной… Мы с друзьями по-прежнему собираемся, только круг несколько изменился. Дружу с Евгением Поповым, с Васей Аксеновым, с Владимиром Войновичем. Вот это мои самые близкие товарищи. Еще очень дружу, конечно, с Андреем Битовым. Он мой ближайший друг. Но по поводу того, что «нас много»… У меня есть посвящение Андрею, которое кончается так: «Беда лишь в том, что всяк из нас один: и я, и Битов. Кстати, Битов, где ты?» И вот сегодня где он? А я знаю где. Он мне позвонил и сказал, что не может вылететь из Еревана из-за какой-то дурной погоды. И еще я всегда восхищаюсь его изумительным умом, его талантом, необыкновенной проницательностью в его любви к Пушкину.
– Общий интерес к Пушкину вас, наверное, особенно объединяет с Битовым?
– О, да… Знаете, я вот читаю на вечерах кусок из «Поэмы о Пушкине» и должна все время объяснять, почему никакой поэмы не было. Дело в том, что Пушкин в одесской ссылке увлекся Каролиной Собаньской. Известны были черновики его писем к ней, писанных по-французски. А потом сотрудники музея Пушкина нашли одно письмо самой Собаньской. Но не к Пушкину. Она то ли не обратила на него внимания, то ли не отвечала ему взаимностью. Так что письмо было к начальнику Третьего отделения Бенкендорфу… Я подумала: вот сначала прочитаю письма Пушкина и попробую «перевести» на свой поэтический язык (там много зачеркнутых слов), а потом так же «переведу» письмо Каролины Собаньской к Бенкендорфу. Но дело в том, что, хотя в том письме ничего такого особенного нет, все равно тень на нее могла упасть. А я как-то не имею права ее порочить. Потому что ее и так упрекали в польских связях – она оправдывалась, называла Бенкендорфу чьи-то имена. Но имена эти могли быть известны. Словом, не мне их всех винить, не мне их судить. И я не стала больше думать об этом письме. Поэтому поэмы не получилось, а получилось два совсем маленьких отрывка из несуществующего сочинения.
Сайт: Новые Извест
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
М.Королёва― Ну, с другой стороны, вот смотрите. Провели проверку, МВД, да? Говорят, что нет, женщина добровольно передала ребенка сотрудникам полиции, всё было нормально. Вроде бы, вызвали людей из социальных служб, держали ребенка на руках, всё было в порядке. Ну, вот, ОРЗ, вот такая случайность, и ребенок к вечеру умер.
И.Хакамада― Не умирают дети от ОРЗ. Мы все с вами воспитали кучу детей, причем еще в те времена, когда никакой супермедицины не было. Как-то от ОРЗ никто не умирал.
Грудной ребенок совсем беззащитный. Иммунная система, особенно если семья эмигрантов, не обеспеченная, иммунная система ослаблена. Поэтому… Когда отнимают ребенка, это стресс – он может не проявляться, но подсознательно ребенок это чувствует. У ребенка с матерью совершенно органическая, естественная энергетическая связь. Поэтому там происходит слом иммунной системы. И если уже забирают ребенка, нужно брать на себя 200% ответственности за то, чтобы он чувствовал себя нормально.
М.Королёва― То есть вам кажется, что это не случайность. Но, вот, насколько мы можем вообще рассчитывать на то, что мы, все-таки, узнаем ответ?
И.ХАКАМАДА: Если человек встроен в систему власти, то всё будет нормальноQ45
И.Хакамада― Это равнодушие. Это равнодушие. Мне кажется, что в России вообще, вот, есть некое равнодушие органов власти к каждой индивидуальной человеческой жизни. И мы это замечаем постоянно. Если человек встроен в систему власти, то всё будет нормально. И даже если будет происходить арест, это будет как-нибудь вежливо и с учетом всех условий. Это не в силу симпатий, а в силу неписаных законов иерархической модели «свой-чужой».
И если человек вне системы, но обладает деньгами, тогда можно откупиться. А если человек совсем маргинал, тем более эмигрант и так далее, ну, это мусор, пыль под ногами.
М.Королёва
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
piter_ug01 ноября 2015 | 19:40
// Вздрогнувшая страна вновь двинется в свой упрямый поход к обрыву. //
Да и хрен с ней!
Умные уедут, ватники пусть расхлёбывают . Будут батрачить на китайцев.
| | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 761 020
