Встретили меня на редкость радушно. После остракизма сегодняшнего дня это было удивительно. Всё‑таки, несмотря на более серьёзное давление, некоторые руководители позволяют себе роскошь непричастности.

Два отрывистых стука в дверь – и я внутри. От такой дерзости секретарь подпрыгнула на месте.

– О‑о‑о, доктор Оскоров, – просияла, увидев меня, Людмила Николаевна. – Какими судьбами? Сегодня прелестный день, неправда ли?

Начмед стояла перед открытым окном и принимала солнечные ванны, подставив под дружелюбные лучи бледную шею. При моём появлении она не стала отрываться от этой процедуры.

– Людмила Николаевна, я крайне возмущён, и всё моё естество требует отмщения, – я специально подобрал эмоциональные слова, стремясь к созданию диссонанса между словами и поведением. Внешне я оставался спокойным и беспристрастным. Стоял, разместив руки за спиной, и терпеливо ждал реакцию руководителя.

Людмила Николаевна за эти несколько недель успела изучить меня, поэтому осталась спокойной. Она не верила, что я способен на импульсивные поступки.

Мудрая женщина.

– Что случилось, Пётр Иванович? – женщина всё ещё стояла с закрытыми глазами в объятиях греющего её своей любовью солнца. – Извольте изложить суть претензии.

– В коридоре ждёт мужчина с обтурационной желтухой, обусловленной холедохолитиазом. Пациент экстренный, требующий оперативной помощи. А наша лаборатория отказывается брать цитовые анализы! – в экстренных ситуациях во мне просыпался офицер с привычкой докладывать о происшествии чётко и сухо.

– Так если пациент нуждается в операции – отправляйте его в БСМП, – невозмутимо отметила начмед. – Там всё возьмут.

– Биохимия делается не меньше сорока минут, – пришлось объяснять мне свою позицию. – Это потеря времени. А если Вы доложите о пациенте начмеду БСМП – клиническую картину, данные УЗИ и анализов, – они смогут сразу забрать мужчину в операционную.

Людмила Николаевна прервала свою процедуру, проследовала к креслу и, протянув руку за результатом УЗИ, ответила:

– А ведь Вы правы, дайте мне его данные, – начмед листала контакты в сотовом телефоне, бурча себе под нос. – Пора налаживать связи, чем раньше, тем лучше… Ага! Вот! – радостно воскликнула она.

Я не понимал, причём тут «налаживание связей», но был рад, что смог убедить женщину устроить пациента в Городскую БСМП. На моих глазах начальница договорилась об эвакуации пациента Икарова. Женщина использовала мои доводы в диалоге с коллегой и, как было видно по её реакции, нашла благодарный отклик. Всего за пару минут дело было улажено.

– Спускайтесь в лабораторию, а после – в кабинет неотложки: там пациента будет ждать бригада скорой помощи, – объясняла начмед. – Отличная работа, Пётр Иванович! Впрочем, как всегда…

– И ещё, – я не спешил уходить.

Сегодняшняя ситуация проявила очень важный недостаток системы – полное нарушение субординации. Я не мог представить, чтобы в моё время мне, как врачу, посмели бы отказать вспомогательные службы! В прошлой жизни я просто дал бы по морде, и вопрос был бы решён. Раз и навсегда. Но этот мир я ещё не успел прочувствовать, так что пока соглашался на мирное урегулирование:

– Лаборанты позволили себе отказать в оказании медицинской помощи цитовому пациенту, – начал я осторожно. – Насколько мне известно, это нарушение тянет на статью. И, позвольте отметить, тянет справедливо!

Людмила Николаевна внимательно меня слушала. Улыбка сбежала с её лица, уступив место суровой хмурости.

– Что‑то мне подсказывает, – продолжал я, – что, если оставить этот вопрос без внимания, ситуация может повториться…

– Вполне законное предположение, – согласилась женщина, пока воздерживаясь от проявления своей позиции.

– Вставьте заведующей как следует? – я придал голосу оттенок сожаления. – Ибо если она ещё раз позволит себе подобное, я не успокоюсь, пока не добьюсь судимости для этой…

Эпитет, которого заслуживала эта недоврач, я произносить не стал. По моему мнению, всё и так было понятно. Я надеялся на поддержку и, глядя в глаза Людмилы Николаевны, верил, что получу ожидаемое.

– Всенепременно, – коротко ответила начмед.

Я поклонился и направился к выходу.

– Пётр Иванович, – остановила меня начальница, – мне сегодня надо будет с Вами переговорить по важному делу. Вы когда освобождаетесь? В два?

– Подходите лучше к четырём, – покачал я головой. – Людей, как всегда, море!

Выходя от Людмилы Николаевны, я обратил внимание, что кабинет Васька до сих пор заперт – пол блестел после утренней влажной уборки, следов туфель нет. Вот и причина хорошего настроения начмеда, предположил я. Кошки за двор – мышки в пляс.

– Мне бы к главному? – решил я проверить свою догадку.

Машенька покачала головой, заботливо шлифуя край ногтя пилкой:

– Василия Васильевича ещё нет…

Возвращаясь в свой кабинет, я наткнулся на Ирину Леонидовну – она успокаивала пациентку Ждущую, которая была первой в очереди. К моему удивлению, заведующая погасила конфликтную ситуацию, а увидев меня, ласково направила Клавдию Ивановну к моему кабинету:

– Вот видите, Пётр Иванович уже вернулся, сейчас он Вас пригласит, – она нежно, но настойчиво подталкивала женщину в спину.

Взгляд заведующей был направлен на меня, она одними губами шептала мне:

– Срочно в кабинет!

Без претензий. Без упрёков. Без выяснения отношений. Только взаимовыручка. Такая перемена была удивительна и приятна. Я стал рыться в своей памяти, размышляя о причинах этих изменений…

– Уже иду, – отчитался я. – Был у начмеда.

Я попробовал проскочить мимо заведующей, но она преградила мне дорогу. Это оказался идеальный момент для шутки, и я не сдержался. Остановившись напротив заведующей, я встал как футболисты в «стенке» при штрафном ударе, прикрывая руками своё хозяйство.

– Доктор Оскоров, – обратилась ко мне Ирина Леонидовна, – я должна кое‑что Вам сказать…

Но тут она заметила мою позу. Её губы сжались и от напряжения побледнели.

– Это Вы к чему так встали? – вопрос был задан скорее самой себе, чем мне. – Дурак! – вспылила заведующая и в расстроенных чувствах убежала по лестнице вниз…

Неудобно получилось. Вид Ирины Леонидовны обещал затронуть какую‑то важную тему. А я своей дурацкой выходкой её спугнул…

Надо будет извиниться при встрече. Но сейчас пора работать.

Пациенты, наконец дорвавшись до врача, устроили мне ураганный приём: жалобы сменялись осмотром, не успевал посетитель одеться после осмотра, как я объяснял ему план обследования или лечения. Как только дверь закрывалась за первым больным, его место занимал очередной. Люди, словно мощные течения или потоки ветра, текли в противоположных направлениях, создавая вихревые потоки, в эпицентре которых был я.

Страдания и боль выливались на меня без стеснения и жалости, а я даже не успевал проявить участие. Не успевал я и оставлять записи приёма – только пометки, по которым можно будет вспомнить человека и описать его случай в амбулаторную карту. Так напряжённо складывался этот день. Но я не сдавался, не позволял себе снизить концентрацию, не позволял снизить планку – люди выходили от меня уверенными, что получили квалифицированную помощь.

И вот ураган стих. Дверь захлопнулась и замерла. Ни звука, ни вздоха. Тишина.

Я закрыл глаза и насладился этим моментом. Вдох – выдох. Безмятежность…

Мозг отдыхал, а сердце беспокоилось – вдруг остался какой‑нибудь маломобильный пациент? Он сейчас сидит и ждёт, когда откроется дверь…

Необходимо проверить.

В коридоре я столкнулся с повторной попыткой Ирины Леонидовны отстоять мою честь. Знакомый мне мужчина, лёжа на каталке, громко возмущался:

– Не пойду я к нему!

Моя заведующая, немного фамильярно обращаясь к мужчине, пыталась его уговорить: