Остров Голосов большую часть года оставался необитаемым, только матросы проходящих мимо судов высаживались на берег в поисках копры, да племя жило там в ядовитый сезон. Свое название остров получил из-за того, что берег, выходящий к океану, кишел невидимыми демонами. Днем и ночью было слышно, как невидимки переговариваются на непонятных языках, днем и ночью маленькие костерки то вспыхивали, то гасли на пляже, а какова была цель демонов, племени было неведомо.

Кеола спросил, живут ли демоны на их родном острове, и получил ответ, что ни на нем, ни на сотнях других островов таких чудес отродясь не водилось. Голоса и костры появлялись только на берегу и опушке леса, а в лагуне ты мог жить в свое удовольствие хоть две тысячи лет (если сумеешь прожить так долго). И даже на берегу демоны людей не трогали, если оставить их в покое. Лишь однажды вождь племени решился бросить копье в невидимку, но в тот же вечер упал с пальмы и разбился.

Кеола раскинул мозгами и решил, что если будет держаться лагуны, то ему ничего не грозит, даже когда племя покинет остров. Однако этого было мало. И Кеола поведал вождю, что знает другой такой демонский остров и что островитяне нашли способ избавиться от заразы.

– Невидимые демоны приходят на берег, – сказал Кеола, – ради определенных листьев. Если срубить все деревья этого вида, демоны забудут сюда дорогу.

Его спросили, что это за дерево, и Кеола показал на дерево, листья которого жег Каламак. Неизвестно, поверили ли ему островитяне, но сомнения в их души он заронил. Ночи напролет обсуждали старейшины слова Кеолы, однако вождь племени, хоть и славился храбростью, не уставал напоминать о судьбе своего предшественника, который бросил копье в невидимку и погиб. Это всех отрезвляло.

И хотя островитяне никак не решались срубить деревья, Кеола приободрился, расправил плечи и зажил в свое удовольствие. Он был добр к жене, и та без памяти полюбила Кеолу. Однажды, войдя в хижину, он застал ее в слезах.

– Что случилось? – спросил Кеола, но жена ушла от ответа.

В ту же ночь она разбудила Кеолу. Лампа горела едва-едва, но Кеола разглядел печаль на ее лице.

– Кеола, – сказала жена, – приложи ухо к моим губам, чтобы никто нас не услышал. За два дня до того, как лодки будут готовы отплыть, ступай на берег и укройся в кустах. Мы заранее спрячем там еду. По ночам я буду приходить и подавать сигнал пением, а когда ты не услышишь моего пения, то поймешь, что мы уплыли, и невредимый вернешься в дом.

Душа Кеолы замерла.

– О чем ты говоришь? – вскричал он. – Не стану я жить с демонами! Я жду не дождусь, когда покину этот злосчастный остров!

– Ты не покинешь его живым, мой бедный Кеола, – ответила женщина. – Да будет тебе известна страшная тайна: мой народ ест людей. И они непременно убьют тебя до отъезда, потому что на наш родной остров заходят корабли, и Донат-Кимаран^[3] говорит от имени французов, а еще у нас есть белый торговец, который живет в доме с верандой, а еще миссионер. Ах, какое дивное место! У торговца есть бочонки с мукой, а однажды в лагуну приплыл французский корабль, и всем раздавали вино и галеты. Мой бедный Кеола, как бы мне хотелось взять тебя с собой, ибо велика моя любовь к тебе, а остров наш так хорош, что уступает только Папеэте!

И снова Кеола ощутил себя самым жалким человеком во всех четырех океанах. Ему доводилось слышать о людоедах с южных островов, и он всегда испытывал перед ними страх, а теперь беда стучалась в его дверь. Еще Кеола слыхал от путешественников, что если людоеды задумают кого-нибудь съесть, то носятся с ним, как мать с малым дитем. Теперь Кеола понимал, почему племя пригрело его, почему он получил дом, еду и жену и был освобожден от трудов. И почему старейшины и вожди так к нему внимательны. Лежал Кеола на кровати и горько сетовал на судьбу.

На следующий день островитяне, как обычно, были обходительны, изъяснялись самым изысканным слогом, декламировали стихи, а их застольные остроты заставили бы миссионеров покатываться от хохота. Однако Кеола замечал только, как сверкают зубы людоедов, и к горлу подкатывал комок. После обеда он улегся в кустах и пролежал весь день как мертвый.

На следующий день все повторилось, и к Кеоле пришла жена.

– Кеола, – сказала она, – если ты не будешь есть, тебя самого съедят уже завтра утром. Я слышала, как переговаривались старейшины. Они думают, что ты заболел, и боятся, что ты исхудаешь.

Услышав такие слова, Кеола вскочил. В нем проснулся гнев.

– Мне теперь все равно, – промолвил он. – Я и так между молотом и наковальней. А уж коли мне суждено быть съеденным, так пусть меня съедят демоны, а не люди. Прощай! – И оставив жену, Кеола зашагал к океанскому берегу.

Пляж заливали слепящие солнечные лучи. Вокруг не было ни души, но со всех сторон кто-то топал, звучали голоса, зажигались и гасли костерки. Невидимки говорили на всех языках: французском, голландском, русском, тамильском, китайском. Выходцы из земель, где практиковали колдовство, шептали в уши Кеоле. Народу на пляже было, как на ярмарке, и все как один невидимки. Раковины исчезали с песка, поднятые невидимой рукой. Думаю, сам дьявол поостерегся бы угодить в такую толпу, но Кеола был выше страхов и смело шагал навстречу смерти. Он, словно бык, набрасывался на вспыхивающие то тут, то там огоньки, но все они исчезали раньше, чем он к ним прикасался.

«Если бы Каламак был тут, – рассуждал Кеола, – то давным-давно бы меня прикончил».

Добравшись до опушки, уставший Кеола уселся на берегу, подперев руками подбородок. Между тем в ушах продолжали звучать голоса, вспыхивали и гасли огни, и продолжали исчезать раковины.

«Тот день, когда я был тут впервые, ничто по сравнению с сегодняшним», – думал Кеола.

Голова кружилась при мысли о миллионах и миллионах долларов, а сотни и сотни невидимок подбирали раковины с песка и взмывали в небо быстрее и выше орлов.

– Подумать только, – воскликнул Кеола, – а я ведь верил болтовне про монетные дворы! Теперь-то понятно, что все монеты в мире собирают на этом пляже! Ничего, в следующий раз буду умнее.

Наконец сон сморил Кеолу, и во сне он забыл остров и все свои печали.

Утром, еще до восхода солнца, его разбудил шум. Толком не проснувшись, Кеола сперва решил, что за ним явились людоеды, но это были не людоеды. Бестелесные голоса возбужденно зашумели, – а потом невидимки все как один куда-то устремились с пляжа.

«Что происходит?» – спрашивал себя Кеола. А происходило и впрямь нечто особенное, ибо никто больше не жег костров и не подбирал раковин. Бестелесные голоса затихали вдали, и, судя по их тону, колдуны были не на шутку рассержены.

«Раз они меня не тронули, значит, сердятся на кого-то другого», – пришел к выводу Кеола.

И словно собака на охоте, конь на скачках или горожанин на пожаре, Кеола, не раздумывая, куда бежит и зачем, поспешил вслед за голосами.

Не поддающийся описанию гвалт доносился из леса. Вскоре к гвалту добавился стук топоров. И тут до Кеолы дошло: вождь все-таки принял решение срубить деревья, а колдуны явились их защищать.

Жажда неведомого неудержимо влекла Кеолу вперед. Вместе с голосами он пересек пляж и, оказавшись на опушке леса, замер в изумлении. Одно дерево лежало на земле, остальные были надрублены. Между деревьями, спина к спине, сгрудились людоеды. Вокруг валялись мертвые тела, кровь ручьями струилась по земле. В глазах островитян застыл страх, их пронзительные вопли, словно крики раненой ласки, взмывали в небо.

Приходилось ли вам видеть ребенка, который рубит воздух деревянным мечом? Так и людоеды, спина к спине, с яростными воплями размахивали топорами, – но тщетно, их удары пропадали втуне. Зато топоры в незримых руках били без промаха, и людоеды один за другим падали на песок, разрубленные на части, а души их с воем устремлялись прочь из тел.

Сначала Кеола подумал, что видит сон, затем его охватил смертельный ужас. И в это мгновение взгляд вождя упал на Кеолу, и он выкрикнул его имя. В глазах людоедов зажегся огонь.