С этими словами Каламак спустил ноги за борт, и в мгновение ока увеличился в тридцать-сорок раз против прежнего. Вода доходила ему до подмышек, голова и плечи возвышались, словно острова, а волны били в грудь, как в скалу. Лодка продолжала дрейфовать к северу, но Каламак протянул руку, двумя пальцами схватился за планшир, выломал борт, и Кеола упал в воду, а колдун раскрошил обломки в ладони, словно галету, и зашвырнул далеко в бурное море.
– Прости, что забираю фонарь, – обратился он к Кеоле, – дорога дальняя, дно неровное и все усеяно костями.
Затем Каламак развернулся и побрел к берегу, рассекая волны.
С тех пор, как острова поднялись над океанской гладью, не было на свете человека, напуганного сильнее, чем Кеола. Из последних сил он держался на плаву, барахтаясь, словно слепой щенок, которого решили утопить. Перед глазами стояла распухающая на глазах фигура колдуна, его голова, словно морской утес, плечи, что раскинулись, как острова, и волны, что бились о широкую грудь. Подумал Кеола о ручной гармонике и устыдился, а вспомнив о костях на дне морском, затрясся от ужаса.
Внезапно звезды над ним закрыла тень, океан расступился, и послышалась человеческая речь. Кеола закричал, ему ответили. Над ним в волнах поднимался и опускался нос корабля. Кеола обеими руками ухватился за цепь. Только что он был погребен под толщей воды, и вот его втянули на борт шхуны.
Кеолу угостили джином и галетами и принялись расспрашивать, как он оказался в воде и не был ли свет, который видели матросы, маяком Лае-о-ка-лаау. Кеола знал, что белые люди совсем как дети и верят только собственным россказням, потому о себе поведал скупо, а что до света (который шел от фонаря Каламака), то поклялся, что ничего не видал.
Шхуна шла в Гонолулу, оттуда – торговать на мелких островах, и, к счастью для Кеолы, во время шквала один из матросов свалился за борт. Выбора не оставалось. Кеоле не было места на восьми островах. Люди любят чесать языками; поселись он на севере Кауаи или на юге Кау, через месяц колдун узнает об этом, и тогда Кеоле не жить. Поэтому занять место утонувшего матроса представлялось весьма благоразумным решением.
Жилось на шхуне неплохо. Еды было вдоволь: галеты и солонину давали каждый день, а гороховый суп и мучной пуддинг – дважды в неделю, и Кеола даже растолстел. Капитан оказался добрым малым, матросы были не хуже прочих белых. Портил все боцман. Кеоле еще не доводилось встречать такого неуживчивого человека. Боцман колотил и бранил его с утра до вечера, как за настоящие провинности, так и за мнимые. Рука у боцмана была тяжелая, а слова, которые он употреблял, ранили нежную душу Кеолы. Как-никак он происходил из хорошей семьи и привык к иному обращению. Но самое возмутительное, что едва Кеола собирался вздремнуть, боцман был тут как тут и поднимал его, охаживая линьком. Вскоре жизнь на шхуне стала невыносимой, и Кеола задумался о побеге.
Только спустя месяц после выхода из Гонолулу на горизонте показался берег. Стояла тихая звездная ночь, и ровная морская гладь могла поспорить с красотой небес. Дул легкий пассат, с наветренной стороны вдоль берега виднелась ровная линия пальм. Неподалеку от штурвала, который держал Кеола, капитан с боцманом разглядывали остров в ночной бинокль и называли его по имени. Торговцы сюда не заплывали, и, если верить капитану, на острове никто не жил. Однако боцман придерживался иного мнения.
– И цента бы не дал за такие сведения, – заявил боцман. – Я бывал в этих краях на шхуне «Евгения». Стояла такая же тихая ночь, местные рыбачили, и от их факелов на берегу было светло, как в городе.
– Пусть так, – согласился капитан. – Нам важно, что берег крутой, и, судя по карте, мы с легкостью обогнем остров с подветренной стороны. Эй, сколько повторять, держи по ветру! – прикрикнул он на Кеолу, который заслушался и забыл о штурвале.
Боцман принялся честить Кеолу, заявляя, что на свете нет народца бестолковее, чем канаки, и что если он пустит в ход кофель-нагель, Кеоле придется несладко.
Затем капитан с боцманом отправились спать, и Кеола остался в одиночестве.
«Этот остров мне подходит, – размышлял он. – Если сюда не заглядывают торговцы, то и боцмана опасаться нечего. А что до Каламака, то едва ли он выберется в такую даль».
И Кеола направил шхуну к берегу. Ему пришлось действовать аккуратно: никогда не скажешь, что у белого человека, а особенно у боцмана, на уме. Поди разбери, спит он или притворяется. Малейший толчок – и набросится на тебя с линьком!.. Наконец земля приблизилась, и шум прибоя стал громче.
Внезапно боцман вскочил на ноги.
– Что творишь? – заорал он. – Хочешь врезаться в берег?
Боцман кинулся к Кеоле, но тот, недолго думая, перемахнул через леер и плюхнулся в воду. Когда он вынырнул, шхуна уже выровнялась; за штурвалом стоял боцман и честил его последними словами. С подветренной стороны море было спокойным и теплым, а поскольку Кеола захватил с собой матросский нож, акул он не боялся. Прямо перед ним деревья расступались, образуя подобие гавани. Приливная волна подхватила беглеца и выкинула на мелководье. Тысячи звезд сияли на небе, берег окружал его со всех сторон, а на берегу росли пальмы. Кеола был удивлен, ему никогда не доводилось слышать об этом острове.
Время, проведенное Кеолой на острове, разделилось на два периода: когда он жил в одиночку – и после, в племени. Обыскав остров, он не обнаружил людей, только несколько пустых домов и отметины от кострищ. Но пепел давно остыл, а хижины растрепали ветра. В одной из хижин Кеола и поселился, раздобыв брусок для добывания огня и крючок для рыбной ловли. Он ловил и готовил рыбу на огне, забирался на пальмы и пил кокосовый сок, потому что воды на острове не было. Дни тянулись бесконечно, а ночи были наполнены ужасом. Кеола смастерил лампу из кокосовой скорлупы, залил внутрь кокосовое масло и вставил волокнистый фитиль. Когда наступал вечер, он запирал хижину, зажигал лампу и до рассвета дрожал от страха. Не раз Кеоле приходило на ум, что на дне морском, среди костей утопленников, ему было бы не в пример веселее.
Хижины стояли на берегу лагуны, здесь росли пальмы, а воды кишели рыбой. Только однажды Кеола осмелился пойти к берегу, выходящему к океану, но, едва взглянув на него, бросился наутек. Этот белый песок, раковины, прибой и палящее солнце разбередили старую рану.
«Быть того не может, – думал Кеола. – Кто их знает, эти белые хоть и воображают, что умеют ходить под парусом, на деле плывут наугад, как и все. Возможно, нас кружило по морю и мы свернули в сторону Молокаи? Неужели это тот самый пляж, где тесть собирал свои доллары?»
И Кеола благоразумно решил держаться подальше от внешнего берега.
Спустя месяц на остров на шести больших лодках приплыли люди. Они отличались приятной наружностью и говорили на чужом языке, но многие слова совпадали, поэтому понять их было нетрудно. Мужчины вели себя учтиво, женщины держались скромно. Они радушно приветствовали Кеолу, построили ему дом и дали в жены одну из дочерей племени. Однако больше всего Кеолу удивило, что его не посылают работать вместе с другими юношами.
Теперь жизнь Кеолы на острове разделилась на три периода: в первом он сильно грустил, во втором радовался от души, а в третьем стал самым жалким человеком во всех четырех океанах.
Причиной грусти была девушка, которую дали Кеоле в жены. Он мог усомниться насчет острова или языка островитян, который слышал совсем мало, когда перенесся сюда на циновке вместе с тестем. Однако вне всяких сомнений, девушка была та самая, что в страхе убежала от него в лес. Выходило, что с таким же успехом Кеола мог бы сидеть на Молокаи, а не плавать по морям. Выходило, что он оставил жену и друзей, чтобы укрыться от своего врага, а берег, куда его занесло, оказался тем самым берегом, где тесть невидимкой обходил свои охотничьи угодья. В этот период Кеола старался не покидать лагуну и, по возможности, не выходил из хижины.
Причиной радости было то, что Кеола узнал из разговоров жены с вождями островитян. Сам Кеола говорил мало. Он не доверял новым друзьям, рассудив, что для людей честных они слишком мягко стелют. Близкое знакомство с Каламаком научило его осторожности. Назвал он лишь свой род и имя и поведал, откуда пришел. Рассказал про чудеса восьми островов и про королевский дворец в Гонолулу, не забыв упомянуть, что он приходится правой рукой королю и миссионерам. Однако сам Кеола не стеснялся задавать вопросы. Остров назывался Островом Голосов и принадлежал племени, но жили они на другом острове, в трех часах плавания южнее. Там у них были дома, а еще много яиц, кур и свиней, а также привозной ром и табак. Туда и направилась шхуна после побега Кеолы, там боцман и нашел свой конец, достойный белого дурака, какого свет не видывал. Шхуна пришла в начале сезона, когда рыба в лагуне делалась ядовитой, и всякий, кто съедал ее, раздувался и умирал. Боцману рассказали об этом, он видел, как островитяне спускают лодки на воду, ибо ядовитый сезон племя проводило на Острове Голосов. Однако был он дураком, каких свет не видывал, и верил только собственным байкам, поэтому поймал, зажарил и съел рыбу из лагуны, после чего раздулся и помер, чем несказанно обрадовал Кеолу.
