— У нас сегодня один вопрос. Поведение комсомольца Давыдова. Он у нас недавно, но за это время успел продемонстрировать свою лень и пренебрежение коллективом. Из-за этого оказалось сорвано комсомольское поручение. Мало того, он даже не посчитал этот проступок чем-то значимым. Когда я сделал ему замечание, Давыдов сказал, что есть вещи и поважнее. Считаю, что его поведение недостойно высокого звания комсомольца.

Ого, куда его понесло. Но интересно, почему мы не заслушиваем вторую участницу эпопеи? Товарищ Авдеева сидит как ни в чём не бывало и явно ждёт, когда всё это кончится и её отпустят.

Я переводить стрелки не собираюсь. Не хватало ещё начинать оправдываться. Первый признак вины, проверено многократно. Так что лучше помолчать.

— Может, товарищ Давыдов объяснит нам случившееся? — спросил Караваев.

— Тебе слово, — кивнул Банько.

— Болел. Потом у нас действительно проводился большой эксперимент. Времени не было, — буркнул я.

— Времени не нашлось на комсомольское поручение! — припечатал комсомольский вожак. — Если коллектив тебе доверил, отговорки не принимаются. Ты должен был сообщить об этом нам!

Следующие минут пятнадцать прошли в таком же духе. Лёня сыпал лозунгами, я лениво отбрёхивался. Но абсурдность собрания удивляла только меня. Остальные ничего особенного в происходящем не замечали. Может, потому, что они сидели, а я стоял?

Наконец, Банько вспомнил, что поручение похоронил не один я. Очередь дошла и до Авдеевой. А я переживал. Никто не забыт, как оказалось.

— Что ты можешь нам объяснить, Анна? — сурово спросил он.

Мне вдруг стало смешно. Манера называть всех полными именами показалась совсем глупой. Нервы, не иначе.

— Я всё подготовила, — сказала Авдеева. — Ватман, краски. А комсомолец Давыдов не пришёл в условленное время. О чём я и сообщила тебе, Леонид.

Сказала и села. А голос у неё приятный: низкий, почти контральто, с лёгкой хрипотцой. Послушать бы, как она поёт. Даже любопытно стало.

— Предлагаю объявить Давыдову выговор. Авдеевой устное замечание, — озвучил желаемое Банько.

— Не согласен, — вдруг вставил Караваев. — Мне совершенно непонятно, что за эксперимент они там у себя проводили. Если Давыдов действительно был занят, это объективная причина. Надо заслушать начальника лаборатории, Неговского. Он ведь тоже комсомолец? Давайте пригласим его. Ты предлагаешь очень серьёзное наказание. Что не сообщил о занятости… Думаю, замечания достаточно.

— Я тоже за то, чтобы пригласить руководителя. Узнать, как Давыдов выполняет свою работу, что думают о нём в коллективе. Вообще, это на бюро, ещё и в неполном составе, не надо было разбирать. Для таких вопросов есть собрание.

Ого, а у меня защита есть. Вернее, они не за меня. А против начальника, который желает прибрать себе побольше власти.

— Хорошо, — нехотя согласился Банько. — Ольга, позови к нам Неговского. И так уже столько времени потеряли.

Интересно, кто же его потратил на свою пустую болтовню?

Девушка отложила гроссбух и начала выбираться из-за стола. Караваев что-то сосредоточенно начал выводить карандашом в блокноте. Судя по размаху — рисовал. Я взял стоящий у стены стул, подтащил к себе и сел. Надоело торчать как на допросе. Банько быстро взглянул на меня, но потом уткнулся в какие-то бумаги перед собой.

И только Авдеева проявляла какой-то интерес. Пару раз я заметил, как она на меня смотрит искоса, думая, что никто не замечает. Впрочем, никакой симпатии или сочувствия она не проявляла. Наверное, просто думала, чем закончится судилище.

Гапонова привела Володю минут через пять. За это время я успел пересчитать корешки папок в шкафу. Двадцать семь. Насчет окончательного количества полной уверенности не было: в одном месте могла быть папка, которую слишком далеко задвинули.

Неговский вошёл, не снижая скорости, широким шагом, и остановился рядом со мной. Коль скоро начальник рядом стоит, и мне сидеть негоже. Я поднялся ровно в тот момент, когда он громко и отчетливо спросил:

— Что за срочность? У нас там работа застопорилась. Если можно, коротко.

— Мы тут разбираем поведение комсомольца Давыдова, — сообщил Караваев.

— В рабочее время, — хмыкнул Неговский. — Сейчас Никита должен выполнять свои обязанности, а не прохлаждаться здесь. Если вас интересует моё мнение как руководителя, то Давыдов практически незаменим. Его вклад в наши исследования огромен. Я готов ответить на ваши вопросы.

— Он не выполнил комсомольское поручение, — снова завёл шарманку Банько. — Ссылается на состояние здоровья и занятость.

— Всё правда, — быстро ответил Володя. — Я тому свидетель. Подтверждаю. Мало того, я всерьез рассматривал вопрос, не госпитализировать ли его. Так что сейчас комсомолец Давыдов выполнит ваше поручение. После работы.

Банько смотрел на него пару секунд. Потом выдал резолюцию:

— Что же, по рекомендации членов бюро вопрос будет включён в повестку ближайшего комсомольского собрания. Не задерживаю.

И откинулся на спинку стула. Артист. Наверное, репетировал перед зеркалом царственную расслабленность.

Володя схватил меня под локоть и вывел из кабинета.

— Спасибо, — тихо сказал я.

— Ты просто мастер по влипанию во всякую хрень, — прошипел Неговский.

— Спасибо, что не бросил.

— Ты повторяешься. И вообще, почему ты проволынил эту стенгазету? Там даже Натке моей на полчаса работы.

— Веришь: забыл. После того приступа головокружения…

— Товарищ студент, если у вас в голове ничего не держится, записывайте это в книжечку, как я.

— Я слышал этот анекдот, только про военных.

— Суть не меняется. Закрой долг, и побыстрее.

Блин, Авдеева! Где её искать? Обладательницу ватмана, красок и прочих богатств? Ладно, придумаю что-нибудь. У вахтёра спрошу. Сейчас бы выдохнуть свободно после незапланированного судилища. Отстанет от меня Банько? Потому что от деятеля, разговаривающего лозунгами, трудно ждать человеческого отношения.

В лаборатории я сел на своё место за столом и пододвинул журнал, сиротливо дожидавшийся меня.

— Как освободишься, подойди, подумаем, что можно изменить завтра, — сказал Неговский.

Я кивнул и взял карандаш. И тут моя гипотеза о великолепной мозговой симуляции получила ещё одно подтверждение.

— Слушай, Никита, ты так быстро убежал, пришлось идти за тобой. А что за эксперимент? Девчонки в лаборатории говорили, будто директор сказал, за такое орден дать надо, — произнёс у меня за плечом тот самый низкий голос с лёгкой хрипотцой. — Поделишься?

Авдеева. Сама пришла, искать не пришлось. Молодец.

— Расскажу. Но позже. Давай сегодня эту стенгазету после работы сделаем, там и просвещу.

— Договор. Только ты не забудь. Буду ждать в биохимии.

Биохимическую лабораторию мне показал вахтёр. Кто ещё лучше знает, где и что находится? К тому же этот вопрос затерялся среди сотен других, так что через секунду он, наверное, и не помнил.

На лестнице меня чуть не сбили с ног две дамы бальзаковского возраста. Они обсуждали нечто важное, ничего не замечая, и я в последнюю секунду избежал столкновения, прижавшись к перилам.

Авдеева уже успела разложить на столе лист ватмана, прижав уголки мерными колбами.

— Я думала, опять сбежишь, — улыбнулась она.

— Как видишь, прогноз ошибочный, — ответил я.

Нет, голос у неё — бомба. Неважно, что она говорит, но чувствуется это как… Даже сравнение подобрать трудно. Мужики, наверное, штабелями к её ногам падают. Ей бы петь что-нибудь типа блюза. Или, с поправкой на время, романсов.

— Ты раньше делал стенгазеты? — уточнила Авдеева.

— Нет. Но кто меня спрашивал?

— Лёня у нас такой, — хмыкнула она. — Ладно, я заголовок подновлю, а ты перепиши текст из передовицы «Комсомолки», вон, лежит газета. Я даже отметила, чтобы искать не пришлось. Почерк у тебя получше моего, так что постарайся.