Она развернула ткань и протянула половину хлеба. Ильва взяла, откусила и только тогда поняла, насколько голодна. Некоторое время они ели молча. Дара рассказывала, что на мельнице нашёлся человек из её родных мест, но он не знал, жив ли ещё её брат. Попросила потом помочь написать письмо — сама умела вывести несколько слов, а дальше путалась.

— Помогу, — сказала Ильва.

— Спасибо. — Дара помедлила. — Говорят, ты Горса убила.

— Убила.

— Я боялась, что он снова нас найдёт. Даже когда мы ехали, всё ждала его голоса за спиной.

Ильва отложила хлеб.

— Не найдёт.

Дара смотрела на тропу, уходившую к ручью.

— Знаю. Только пока не привыкла.

Ильва посмотрела на неё. Это были почти её собственные слова, только Дара произнесла их без стыда и не пыталась изображать человека, который уже забыл всё пережитое.

— Я тоже, — ответила Ильва.

Больше они о Горсе не говорили. Дара поинтересовалась, сумеет ли Ильва показать, как менять оперение стрелы, и та пообещала, что покажет, когда рука станет слушаться. На мельнице ударили в деревянную клепало, созывая людей на еду. Они поднялись и пошли обратно вместе. На калитке сторож по-прежнему разговаривал с крестьянином; проходя мимо, Ильва впервые не ускорила шаг.

∗ ∗ ∗

Эрдан очнулся ближе к вечеру. За полотняной ширмой кто-то спорил о стоимости лекарственных трав, рядом потрескивала печь. Плечо было туго перевязано, руку уложили на свёрнутое одеяло и закрепили так, чтобы она меньше двигалась. Болта больше не было. Лекарь оставил рядом чашку тёплой воды и велел звать его, если кровь вновь пропитает повязку или появится сильный жар.

Рядом сидел Сорн. Он держал на колене раскрытую дорожную книгу и внимательно читал чужие записи. Услышав движение, закрыл её.

— Как плечо?

— Пока не двигаю — терпимо. — Эрдан посмотрел на перевязь. — Болт достали?

— Достали. Лекарь сказал, железо не задело кость. Про остальное спросишь у него, когда придёт.

— Куда все делись?

— Кормят людей. Ренар считает деньги, Ильва с Дарой у ручья. Никто не пропал.

Эрдан попытался сесть выше и сразу поморщился. Сорн подложил ему под спину свёрнутую попону, не касаясь раненого плеча.

— А Лесь?

Сорн положил книгу на край лежанки.

— Пока ничего. Но сегодня разберём документы, которые вынесли из крепости.

— Значит, ждать.

— Сегодня — да.

Эрдан замолчал и посмотрел на собственные руки. На пальцах ещё оставалась въевшаяся в кожу смазка от воротного механизма; у основания большого пальца засохла узкая полоска крови. Вчера он думал, что сумеет освободить Леся, если просто догонит повозку. Потом пришлось идти следом за людьми, которым можно было предъявить законные бумаги. В крепости оказалось больше пленников, чем он представлял, и ни один из освобождённых не знал, где мальчик.

— Я обещал, что заберу его, — сказал Эрдан.

— Помню.

— Он мне поверил.

Сорн поправил край повязки на собственном предплечье. Он мог бы сказать, что обещания иногда невозможно исполнить, что мальчик находился далеко и что Эрдан сделал всё, что мог. Но за последние дни юноша и сам услышал достаточно объяснений, почему ничего нельзя изменить.

— Мы знаем, каким путём его увезли, — сказал Сорн. — Ренар видел запись в красной книге. Теперь нужны следующие бумаги. Такие перевозки без записей не ведут, слишком много людей получают деньги.

— Ты веришь, что найдём?

— Не знаю. — Сорн посмотрел на него. — Но искать можно не вслепую.

Эрдан кивнул и прикрыл глаза. Сорн снова открыл дорожную книгу, а через некоторое время принёс ему миску горячей каши и остался рядом, пока тот ел неудобной левой рукой.

К вечеру Эйда велела перенести принесённые из крепости документы в небольшую комнату за мельничным колесом. Там стоял тяжёлый стол, два табурета и шкаф для инструментов; сквозь закрытую ставню всё ещё доносился плеск воды. Красную книгу положили в середину стола. Рядом оказались ведомость подвод, бумаги Сорна с дорожными распоряжениями и листы, которые Ренар вынул из папки посредника. Эрдан пришёл последним, медленно, опираясь на Сорна; лекарь отпустил его только после обещания не задерживаться и не пытаться сидеть без опоры до полуночи.

Эйда раздвинула листы, освобождая место для книги.

— Начнём с того, что можно подтвердить. Здесь имена, возраста, выплаты и направления. Вы видели людей, которых забирали по таким бумагам. Кто может объяснить пометки?

Ренар раскрыл красный переплёт там, где впервые заметил запись о мальчике с обмотанным башмаком. Он нашёл её не сразу: страницы были исписаны ровными рядами, и одинаковые обозначения сбивали с толку. Наконец придвинул книгу к Эрдану.

— Вот. Имя не записали. Примерный возраст, северный тракт, левый башмак повреждён. Я видел мальчишку во дворе дорожного дома, когда этих людей увозили. Другого такого там не было.

Эрдан прочёл строчку дважды. Потом подвинул книгу ближе, будто от этого могла появиться ещё одна запись.

— Девять серебряных, — сказал он. — Они получили за него девять серебряных?

— Так записано, — ответил Ренар.

— За человека?

— За передачу. Или за перевозку. Без другой книги не отличить.

Эйда провела пальцем по обозначению в последней колонке.

— А здесь знак перевозчика?

Ильва вынула из сумки круглую медную бляху с разрывом внизу и положила рядом. На листе стояло почти такое же изображение, хотя линия была проведена пером и немного искажена.

— Этот знак был у Горса. И на крытой повозке, в которой увезли людей из его лагеря. — Она повернула бляху, показывая потёртый край. — Такие же я видела на тракте.

Сорн придвинул свои копии дорожных распоряжений. В них значились другие имена и места, но возле нескольких строк повторялся тот же разомкнутый круг. Эйда стала сравнивать даты. Записи совпадали не во всём: одно распоряжение оформляли раньше фактической отправки, другое позже. Однако в двух случаях люди проходили через одни и те же дорожные пункты, а дальше след обрывался.

— Значит, настоящие печати использовали для подложных передач, — сказала Эйда.

— Не только настоящие, — ответил Сорн. — Часть бумаг могли заверять украденной печатью. Я видел, как это сделали с обвинением против дорожного писца. Когда сам проверил даты, человек уже был мёртв.

Эйда посмотрела на него, но не перебила. Сорн коротко рассказал о поручении Дома Последнего Имени, о старой печати и журнале её замены. Вопросов ему задали немного. Когда дошёл до разговора со старшим Дома и отказа убить переписчика, Эйда закрыла лежавшую перед ней тетрадь.

— Ты хочешь найти того, кто заказал писца?

— И того, кто передал подделку Дому. Возможно, это один человек, возможно, нет. У меня пока нет оснований утверждать больше.

— Дом станет искать тебя.

— Уже ищет.

Эйда взяла карандаш и поставила возле нескольких имён отметки, которые были понятны только ей.

— Тогда ваши бумаги нужно переписать. Оригиналы останутся здесь под охраной, если согласитесь. Копии отправим разными дорогами; одну получат люди, которые смогут сравнить печати с городскими книгами. Никаких обвинений на основе одного знака. Я не стану повторять чужую ошибку.

Ренар до этого молча разглядывал листы из папки посредника. Наконец вынул из-за пазухи отдельно сложенную бумагу и положил её на стол. На полях стоял знак с изломанной поперечной чертой.

— Этот я знаю.

Сорн повернулся к нему.

— Почему раньше не показал?

— В крепости нам было чем заняться. Да и сам сперва хотел убедиться, что память не подводит. — Ренар развернул лист. — В Сольвене есть торговый двор, где я видел такие пломбы на грузах. Их пропускали через причал без обычного досмотра. Тогда я решил, что владельцы хорошо ладят с портовыми сборщиками.

— Название? — спросила Эйда.

— На самих пломбах названия не было. Но склад могу показать. И людей, которые там работали, если за это время не сменились все до одного.