Эда вспомнила брата на барже, и горло перехватило слезами.

Когда она умолкла, Бен шумно, прерывисто выдохнул:

— Значит, если зеркало Лича обратится в щепки…

— Тогда единственным путём домой для мистера Ночи останутся наши Врата. Он ни за что на свете не позволит страже разбить их в прах.

— А зеркало сейчас в руках у Клинков.

В соляре хватало богатого убранства: полированный сундук, резная ореховая скамья, пара мягких кресел вокруг столика для лёгких закусок — но ни она, ни Бен даже не взглянули на них. Они опустились прямо на жёсткий ковёр из конского волоса перед пылающим очагом, подставляя окаменевшие кости согревающему жару.

— Тенелль приняла этот план, — продолжила Эда. — Я уничтожаю Врата Лича, а она использует оставшееся зеркало, дабы прилюдно сорвать маску со святоши на Конклаве клириков. Когда вокруг соберется добрая сотня вооружённых солдат, это станет идеальной ловушкой для мистера Ночи.

— И ты всерьёз полагаешь, будто она рискнёт натравить первобытную ярость демона на собственных людей?

— Оберегать этот город от демонической нечисти — её священная присяга. Трусости в Тенелль нет ни на грош. — Эде оставалось лишь исступленно уповать на то, что этой присяги окажется достаточно.

Бен брезгливо скривился:

— Слишком много «если».

— Это всё, что у нас есть.

— Ты хоть понимаешь, что завтра не просто Конклав? Завтра — осенняя жатва. Если мистер Ночь не сдохнет до захода солнца…

— Это всё, что у нас есть! — отрезала она, с силой впечатывая каждое слово.

Он потёр уставшие глаза:

— Тенелль чертовски удобно устроилась, загребая жар твоими руками. А каков её замысел, если ты оплошаешь и не разобьёшь зеркало? Если Лич схватит тебя?

— Вряд ли её сильно опечалит, коли Лич пустит меня на ремни — при условии, что перед этим я успею раскрошить его артефакт. А если не сумею… не знаю. Быть может, она наконец плюнет на приличия, возьмёт его крысиное логово штурмом и довершит начатое сама. Но пока я таскаю для неё каштаны из огня, её белые перчатки остаются незапятнанными, не так ли? — Эда уронила голову на колени, пряча лицо: — С Китом всё было бы неизмеримо проще…

— Нам не нужна его помощь.

— Нам?

— Ты правда думала, будто я позволю тебе сунуться туда в одиночку?

От его привычной угрюмой заботы в груди разлилось щемящее тепло:

— Я была уверена, что ты обругаешь всё это гиблой блажью.

— Это и есть гиблая блажь, и я против неё всеми фибрами души. Но сдаётся мне, этот мир ничуть не милосерднее к благочестивым глупцам, чем к тем, кто лезет на рожон, так что мне ли судить? Если это единственный способ вырвать Лори из могилы и сбросить с шеи этот проклятый Пакт раз и навсегда — да будет так.

Эда лишь молча кивнула, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени. За окном мерно стучал по стеклу осенний дождь.

— Прости меня, — внезапно выдавил Бен.

Она растерянно моргнула:

— За что?

— За то, как я лаял на тебя перед тем, как нагрянули Клинки. За то, что держал тебя за сопливое дитя. За… да за всё, чёрт возьми.

— Это я должна на коленях вымаливать прощение. Я втянула вас с Лори в этот кошмар. Из-за меня он сейчас…

— Заткнись. Ты наделала глупостей, но в случившемся нет твоей вины. Во всём повинен этот ублюдок-епископ. Не будь тебя — мы оба до сих пор гнили бы в той смрадной яме, дожидаясь верёвки палача. И я прекрасно знаю, какую судьбу выбрал бы сам Лори. — Он тяжело сглотнул: — Прости, что ни разу не поблагодарил тебя по-человечески. Ты оказалась во сто крат смелее и сильнее, чем я смел о тебе думать. Так что не смей раскисать и корить себя. Уяснила?

Даже пытаясь выказать нежность, он умудрялся звучать как сердитый командир. Эда принялась ожесточённо ковырять заусенец, сбитая с толку этой неуклюжей братской похвалой:

— Ладно.

В комнате вновь воцарилась тишина — на сей раз мягкая, уютная. И Бен же нарушил её:

— Он тебе небезразличен. Этот Кит.

Был ли смысл лгать самой себе?

— Да.

— …Насколько?

Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух. Сердце кровоточило открытой раной. Она боялась признаться в этом даже себе самой:

— Какая разница? Если собираешься отчитать меня за глупость — валяй, покончим с этим прямо сейчас.

— Ты всегда была слишком бесстрашной перед лицом тьмы. Мы с Лори… мы до судорог ненавидели мистера Ночь. А ты смотрела на него с замиранием сердца. Была готова разглядеть в чудовище крупицу человечности там, где её не было вовсе.

Она ощетинилась:

— Я поняла твой упрёк, Бен. Не нужно…

— Ты всё-таки нашла демона с живым сердцем, — его глаза блеснули медными грошами в отсветах костра. — Я же видел, как он на тебя смотрит.

Лицо Эды вспыхнуло стыдным жаром, хотя в груди всё сжалось от ледяной тоски:

— И много ты в этом смыслишь? — буркнула она себе под нос.

Последовала долгая, натянутая пауза.

— Есть одна девушка.

Эда резко вскинула голову. Скулы Бена окрасились непривычным, густым румянцем:

— Девушка?

— Из новобранцев в конном полку Ордена. Слишком зелёная, чтобы ходить в городские дозоры. Я часто видел, как она отрабатывает удары на крепостном дворе или таскает амуницию. Но чаще всего она пропадала на конюшнях. Помогала седлать коней. Они ей по душе. Я не раз слышал, как она ласково говорит с ними, когда думает, будто вокруг никого нет. — Он неловко потёр шею ладонью.

Грубый, отрывистый голос брата зазвучал с такой мягкостью, какой Эде не доводилось слышать от него, верно, никогда в жизни. Догадка смела все сомнения, точно свежий ветер:

— Ты любишь её?

— Да она толком и не знает о моём существовании.

— Я спросила не об этом.

— Это не имеет значения, — отрезал он, возвращая ей её же собственное упрямство. — Я лишь хотел сказать, что и мне ведомо кое-что о делах сердечных… и о том, как оно ноет от тоски. Так что если ты дура — я ничем не лучше тебя.

— Ты никогда не рассказывал мне о ней.

— А какой был прок?

— Говорят, любая ноша становится легче, если разделить её с близкими.

Он промолчал. В такие минуты Бен казался куда старше своих двадцати трёх лет — согбенный под непосильным бременем долга перед всеми на свете, кроме самого себя. Как же Эде хотелось увидеть, как эта проклятая плита наконец свалится с его плеч! Хотелось, чтобы он нашёл ту девушку в алом плаще и выложил ей всё начистоту. Быть может, если судьба смилостивится, та ответит ему взаимностью.

В очаге с треском лопнул уголёк. Бен вновь принялся бессмысленно тыкать в него железным прутом:

— Он вернётся на этот раз?

Ей не требовалось уточнять, о ком речь. Эда зажмурилась, отчаянно боясь, что брат заметит подступившие к глазам слёзы:

— Не думаю.

— Значит, мы остались одни.

Она до боли впилась пальцами в ткань штанов, боясь, что рассыплется на куски, словно пушинка одуванчика на ветру. Ей нельзя было думать о Ките, но вычеркнуть его из мыслей казалось пыткой — ведь она так слепо привыкла полагаться на него во всём. Лишённая его демонических сил и Плаща сокрытия, Эда чувствовала себя столь же беспомощной, как в ту самую ночь, когда весь этот ад только начался.

Нет. Не беспомощной. И не одинокой.

Эда посмотрела на заросшее щетиной, осунувшееся лицо Бена. Это он вырастил её. Он одевал её маленькую, он распутывал её кудри деревянным гребнем, он отрезал ей лучшие куски мяса — и всё это ещё при живом, но безумном от горя отце. А позже, когда однажды утром она в слезах проснулась от первой девичьей крови на подоле ночной сорочки, именно к Бену она прибежала, сгорая от стыда и страха. И пока она рыдала от унижения, брат молча, без единого упрёка или усмешки отыскал чистое бельё и отдал ей последний кусок сладкой сдобы.

Эде не раз казалось, будто Лори любит её куда сильнее. Ведь именно Лори играл с ней в детстве, потакал её ребяческим выходкам, никогда не скупился на крепкие объятия и ласковые слова утешения. Лори признавался ей в любви столь же часто, сколь подтрунивал над её непокорной копной кудрей: истинный, образцовый брат. Однако Бен был для неё и братом, и матерью, и отцом разом — просто потому, что иного выбора судьба ему не оставила. Младшие слишком отчаянно нуждались в нём. Его любовь напоминала земную твердь под ногами — непоколебимую, суровую, не знающую жалости к себе. По ней привыкли топтаться изо дня в день, принимая как должное.