Всколыхнув воду, Эда поднялась во весь рост. Развернулась лицом к нему, сжимая в пальцах отрез полотна, лишь едва прикрывавший бёдра.

И Кит онемел.

Он оставался в смертном обличье, но подобного выражения лица она не видела у него ни в одной из ипостасей — чистейший, парализующий шок.

С внезапно накатившим ужасом она подумала, что эта оторопь — дурной знак. Что, если он не находит её желанной? Её грудь не была безупречно округлой. Мягкие ямочки над тазовыми костями не складывались в точёную статуарную линию. Под дуновением прохладного воздуха и его блуждающим, пожирающим взглядом вся былая бравада Эды мгновенно увяла.

Она уже потянулась обернуть холст вокруг груди, но Кит издал сдавленный, прерывистый звук протеста. Он качнулся вперёд, вскинув руку, словно пытаясь остановить её. Поймал её взгляд. Его зрачки мгновенно затопили радужку — огромные, бездонно-чёрные.

Он смотрел так, будто жаждал сожрать её живьём.

Пока его молчание затягивалось, Эда с трудом выдавила:

— Тебе наверняка доводилось видеть женщин и покрасивее.

— Не знаю, — голос его прозвучал низко, словно грохот камней под ударами штормовых волн; каждая мышца звенела от нечеловеческого напряжения. — Прямо сейчас я не помню ни единой.

Она шумно выдохнула, упиваясь этой похвалой:

— Скажи мне, что значит мир’хан. По правде.

Он посмотрел на неё из-под тёмных смоляных ресниц. Кадык судорожно дёрнулся; Киту потребовалось мучительное мгновение, чтобы облечь мысли в слова:

— Это… имя, предназначенное лишь для возлюбленных. Дословно оно означает: «моё собственное сердце».

Эда медленно улыбнулась и разжала пальцы, роняя холст на дно купели.

Челюсти Кита с глухим стуком сомкнулись. Но он по-прежнему не двигался с места.

Она шепнула его имя.

Он сделал ещё одно незавершённое, ломаное движение к ней:

— Я не могу… Я и без того отнял у тебя слишком много.

Эда моргнула. Из всех возможных ответов подобного она не ждала меньше всего:

— Ты ничего не отнимаешь. Наслаждение ведь создано для того, чтобы делить его на двоих, разве нет? — А затем с лукавой усмешкой добавила: — Если только ты не столь искусен, как хвастался. Помнится, ты уверял, будто знаешь, как пустить свой рот на благое дело, но, сдаётся мне, то были лишь пустые россказни…

Кит сорвался с места.

Эда испуганно ойкнула, когда он единым рывком вздёрнул её на себя, прижимая к своей груди. Его ладони жгли калёным железом поясницу, шею, округлость её ягодиц. Он лихорадочно прошептал что-то на гортанном инфернальном наречии — и в следующую долю секунды его рот накрыл её губы.

До чего же типично, — мелькнуло в голове с мстительным торжеством: стоило бросить ему вызов, как он потерял всякий контроль.

Оттого что она стояла на дне лохани, их лица оказались на одной высоте, и Кит воспользовался этим без пощады. Он был повсюду разом. Его губы неумолимо сминали её рот. Он прикусил её нижнюю губу и принялся посасывать её до тех пор, пока из горла Эды не вырвался истомный стон. Длинные пальцы запутались в мокрых кудрях, собственнически сжав затылок у самого основания черепа. Другая рука огладила упругий бок груди. Не желая уступать, она ответила на поцелуй с дикой, яростной страстью. Ладони Эды скользнули по его ключицам, нырнули под ткань рубахи, замирая от того, как судорожно он содрогнулся от её прикосновений.

Низкий, утробный рокот чистого наслаждения в его груди стал для неё откровением. Она разорвала поцелуй, чтобы судорожно глотнуть воздуха, но Кит был ненасытен. Он неотрывно следовал за её отступающими губами, подаваясь всем телом вперёд…

Эда потеряла равновесие. Взвизгнув, она соскользнула обратно в воду, судорожно вцепившись в его рубашку. Одурманенный, он не удержался на ногах и с шумом рухнул следом. Вода плеснула через край веером брызг. Они забились на дне лохани в ошеломлении, сплетясь руками и ногами.

Кит ошарашенно проморгался, весь мокрый до нитки:

— Дерьмо…

Эда звонко расхохоталась. Она попыталась приподняться, но он уже обвил её тело гибкими кольцами, точно исполинский змей. Притянув её вплотную к себе, Кит снова впился в её губы, начисто наплевав на вымокшую одежду и налипшие на лоб волосы. Его рот скользнул к челюсти, к уху. Осторожно, предупреждающе прикусил мочку. Она шумно ахнула. Он принялся покрывать нежную кожу под челюстью мокрыми, горячими поцелуями, приоткрыв губы, спускаясь ниже по шее. Ниже. Ещё ниже.

Когда его губы коснулись её груди, рассудок Эды окончательно угас. Он зарылся лицом в мягкую податливую плоть, дразняще очерчивая языком чувствительный холмик, кружа вокруг набухшего соска, но не касаясь самой вершины — снова и снова. Его ладонь поднялась, подвергая вторую грудь той же невыносимой, изощрённой пытке. Ей казалось, что она вот-вот сойдёт с ума. Вожделение накатывало тяжёлым, пьянящим дурманом — мучительным и ошеломительно прекрасным.

— Кит… — взмолилась она, выгибаясь навстречу. — Пожалуйста…

Его рот тут же жадно сомкнулся на её соске. Пальцы сжали второй, перекатывая затвердевшую вершину. Эда протяжно, громко застонала — и наверняка сгорела бы от стыда, не будь она так отчаянно жадна до каждого его движения. Она чувствовала себя россыпью тлеющих углей, внезапно взметнувшихся в небеса ревущим огненным смерчем: кипящий океан прорывал плотины, разливаясь по жилам бурлящими реками, выжигая каждую клеточку тела. Было ослепительно, невыразимо сладко позволить себе быть столь эгоистичной. Обрести нечто, принадлежащее лишь ей одной. Обрести его.

Она запустила пальцы в его мокрые смоляные пряди. Он глухо застонал. Она сжала кулак крепче, потянув за волосы. Он яростно зашипел. В остывающей купели было невыносимо тесно, а ушибленное при падении бедро неприятно ныло. Но ни в каком другом месте на белом свете она не желала бы сейчас оказаться. Разве что…

— Постель… — выдохнула она, слабо пытаясь оторвать его голову от своей груди.

Кит недовольно зарычал и мотнул головой, сбрасывая её пальцы:

— Мне и здесь чертовски удобно. — Он вильнул языком по влажной коже, заставив веки Эды истомно затрепетать.

— А вот мне могло бы быть и поудобнее. — Она потянула настойчивее. Голос её сорвался, пальцы ослабли, но он внял просьбе. Единым слитным рывком он выдернул её из воды; капли градом посыпались на пол с обоих. Кит пересёк спальню с такой нечеловеческой скоростью, что у неё перехватило дух. Она взлетела на пуховые перины, всё ещё покачиваясь на пружинах, когда он хищно навис сверху.

— Мы… мы же намочим простыни…

— К чёрту постель, — выдохнул он, вновь склоняясь к её губам.

Она упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая напор. Потянула за мокрый ворот:

— Сними.

Он сорвал с себя рубаху с комичной, почти мальчишеской поспешностью. Следом полетели штаны, и мгновение спустя он предстал перед ней столь же обнажённым, как она сама — сокрушительно великолепный в неверных сумерках комнаты. Прижав её к матрасу под весом своего тела, Кит принялся целовать её уже не так торопливо: шею, плечо, впадинку между грудей. Каждое касание было исступлённым, но выверенным — он явно делал над собой колоссальное усилие, заставляя себя замедлиться. Растягивая мгновения, словно она была для него величайшей драгоценностью на свете. Тем, чего он больше никогда в жизни не сможет коснуться.

Эда коснулась ладонями его лица.

Кит замер, тяжело вздымая грудь.

— Я хочу тебя.

Его взгляд потемнел:

— Я весь твой.

— Нет. Я хочу тебя… таким, каков ты есть на самом деле.

Выражение его лица дрогнуло. Чувства сменяли друг друга столь стремительно, что она не успевала разобрать ни одного. Наконец он замер, нахмурившись в глубокой задумчивости:

— Я думал… ты предпочтёшь это обличье.

— Оно красиво, спору нет, — шепнула она, очерчивая подушечкой пальца его нижнюю губу. — Но я хочу смотреть в лицо тому демону, с которым делю постель.

При слове «демон» Кит едва заметно вздрогнул. Впился взглядом в её глаза, выискивая скрытый подвох.