Его сияющее лицо слегка дрогнуло от её холодной сдержанности. Избегая встречаться с ним взглядом, Эда поднялась и взялась за дужку ведра, с облегчением убедившись, что вода у очага успела как следует прогреться. Молчание повисло в комнате невыносимо громким, давящим набатом. Отчаянно стремясь заглушить эту тишину, она принялась нарочито шумно переливать первую порцию в деревянную лохань. Расправила льняные простыни, плеснула ещё.

Кит слишком легко забывал о том, насколько хрупка и скоротечна смертная жизнь — включая её собственную. Я ему не комнатная зверушка, с которой можно забавляться, пока не наскучит. Куда лучше не позволять ему упиваться этими радужными грёзами. Пусть лучше он разочаруется в ней прямо сейчас и уберётся восвояси, прежде чем горечь неминуемой утраты искалечит её душу без права на исцеление.

Прежде чем она окончательно и бесповоротно влюбится в несбыточную мечту.

Эда щедро рассыпала по поверхности воды сушёные бутоны из лавандового мешочка. Разложила на табурете выпрошенные у судьбы кусок мыла, роговой гребень и розмариновое масло, после чего осторожно опустилась в благоухающую купель. Вода была умеренно тёплой и едва доходила ей до нижней кромки груди, но даже эта малость казалась верхом неземной роскоши. Она осела как можно глубже, блаженно прикрыв веки и отдаваясь бесхитростному телесному покою.

По комнате раздались едва слышные, мягкие шаги Кита — почти бесшумные на толстом ковре.

— Не вздумай подглядывать. — Резная ширма надёжно укрывала купель от досужих взоров, но предостережение сорвалось с губ чисто механически.

Шаги замерли:

— Ты ведь прекрасно знаешь, что никакой я не похотливый развратник, верно?

Напряжение испарилось без следа от одной лишь этой фразы. Эда тяжело, сладко вздохнула. Все её выверенные, холодные доводы рассудка рассыпались в прах подле этого дурманящего запаха грозового озона и терпкого вина, под согревающей тяжестью его невидимого взгляда. Разум твердил, что ему лучше держаться от неё подальше. Вот только сердце отчаянно бунтовало против этой мысли.

Со стороны постели донёсся утробный, сытый стон — так сладко потягиваются после долгого сна.

Уймись, — взмолилась Эда к собственному предательскому сердцу, прижав мокрые ладони к горящей груди. Ты не имеешь права колотиться как бешеное всякий раз, стоит ему оказаться рядом.

Она прекрасно понимала: Кит слышит каждый всплеск воды за ширмой — каждый судорожный вздох, каждый шорох, — но благородно хранит обещанное уединение. Было странно, почти противоестественно находиться обнажённой в одной комнате с существом его породы.

И до безумия упоительно.

Время текло плавно и лениво: мерно потрескивали поленья в очаге, с улицы глухо доносился стук тележных колёс по мостовой, тёплая вода мягко плескалась о дубовые клёпки лохани. Эда провела гребнем по волосам ровно сотню раз — как когда-то подслушала в бабьих пересудах на рынке. На собственном горьком опыте она давно уяснила: такие буйные кудри, как у неё, можно расчёсывать только влажными, позволяя сохнуть естественным путём, иначе на голове образуется форменная взбесившаяся туча на ножках. Она позволила жаркому воздуху комнаты довершить омовение. Бережно втёрла пряное розмариновое масло в золотистые кончики прядей.

Кто знает, когда мне ещё выпадет случай вот так смыть с себя грязь и перевести дух.

Мысль впилась в рассудок цепким репьём. Завтра ей вновь придётся добровольно шагнуть в волчью яму. Лич. Фейн. Мистер Ночь.

Развязка надвигалась сокрушительной, свинцовой бурей, и Эда понятия не имела, суждено ли ей пережить её раскаты. Но буря шла неотвратимо. Как же ей хотелось, чтобы эта украденная у судьбы минута безмятежности длилась вечно. Хотелось вновь забраться под пуховую перину и слушать его сказки о танцующих диковинных зверях на далёких заморских берегах.

И больше всего на свете ей хотелось, чтобы Кит лёг рядом с ней.

Эда отчётливо представила его силуэт по ту сторону ширмы — полыхающие расплавленным золотом глаза, ту тайную, едва уловимую улыбку, которой он, казалось, одаривал лишь её одну. Тягучий, ласковый рокот в голосе, когда он называл её «дорогой».

Она судорожно сжала влажные бортики купели. Стоило сомкнуть веки, как память вспыхнула жаркими, неистовыми осколками: лихорадочное скольжение губ, когти, оглаживающие ложбинку позвоночника, жаркие признания на незнакомом гортанном наречии, чей запретный смысл она, кажется, угадывала без всяких переводов.

В самом низу живота тугим узлом свернулся расплавленный жар. Эда крепко сжала бёдра, пытаясь унять эту ноющую, сладкую муку. При всех своих бесстыдных речах Кит ни разу не попытался взять силой больше того, что она предлагала сама. И вопреки всему своему показному пуританству Эда втайне проклинала его за эту сдержанность. Она цеплялась за приличия, словно испуганный латник за верный щит. Но от кого она защищалась? От позора греховного соития вне священных уз брака? Слепая жажда тепла и близости уже однажды толкнула её в объятия Уаймонда. От демонической скверны? Да она ходила в отпетых грешницах перед Церковью Веры с того самого часа, как долговая кабала отца легла на её хрупкие плечи!

Нет. По правде говоря, Эде нестерпимо хотелось бросить этот щит в грязь. Она боялась лишь одного: что сотворит с её обнажённым, кровоточащим сердцем тот, кто сумел разжечь в нём это пламя, когда оно падёт к его ногам. «Сердце стоит дороже любых отмеренных лет жизни, — звучал в ушах наказ Робин, — а вернуть его назад во сто крат труднее. Будь уверена в том, кому решаешься отдать своё».

— Ты покроешься морщинами, как печёная слива, если просидишь в корыте ещё хоть минуту, — донёсся из-за ширмы его ленивый, тягучий голос. Звучал он так, будто демон дремал.

Эда сглотнула вставший в горле ком. Она забыла чистое бельё на краю постели.

— Твоя правда.

Позади неё на табурете лежал сложенный отрез холста — чуть дальше, чем позволяла дотянуться рука. Она могла бы встать и взять его сама.

Но внешний мир за стенами особняка скалился ядовитыми клыками, готовый разорвать их жизни в клочья при первой же ошибке. И Эде до безумия хотелось удержать этот внешний кошмар за порогом ещё хотя бы на краткий миг. Хотелось удержать это хрупкое, драгоценное чувство в ладонях, отогреть его, упиться им до капли — прежде чем судьба задует эту свечу навсегда.

Она провела языком по пересохшим губам:

— Не мог бы ты подать мне холст? Вон там, на столике… Мне нужно обсохнуть.

Тишина. В ушах Эды стоял лишь треск догорающих углей да бешеный, оглушительный грохот собственной крови в висках.

Шорох ткани. Значит, он действительно лежал на постели.

— Я полагал, вход на эту половину ширмы мне строжайше воспрещён. — Она живо вообразила, как он замер неподвижным каменным изваянием, выискивая в её словах скрытый подвох. Как его взор буравит тиснёную кожу перегородки.

Сладкий жар внизу живота скрутился ещё туже:

— Ты отказываешься?

Вновь мучительное, звенящее безмолвие. А затем послышались мягкие, вкрадчивые шаги — хищник крался ближе, ступая осторожно, боясь спугнуть затаившуюся добычу.

Шаги замерли у самого края перегородки.

Эда демонстративно отвернулась к стене:

— Положи прямо за моей спиной.

После мучительно долгой паузы он бесшумно скользнул за резной створ ширмы. Эда замерла, глядя строго перед собой и едва смея дышать от накатившего удушья. Он стоял так близко, что обнажённая кожа чувствовала исходящий от него нечеловеческий сухой жар. Его молчание затопило каждый уголок каморки, а немигающий взгляд лёг на её мокрые плечи подобно осязаемому, обжигающему прикосновению.

Ткань мазнула по её плечу. Эда вскинула руку, чтобы перехватить холст, и её пальцы коснулись его ладони. Он замер. Подушечка его большого пальца легла ей на затылок.

Всё тело Эды пронзила острая, сладкая дрожь, и глубоко внутри всколыхнулось нечто новое — куда более бесстрашное, чем прежде. Она поклялась себе прожить тот остаток дней, что ей был отпущен, не зря. Обещала себе действовать. И меньше всего на свете она хотела умереть, так и не поддавшись этой щемящей, драгоценной жажде.