— Обойдёшься без бабских фокусов Робин. Раз уж мне всё равно придётся спускаться в эту выгребную яму, используй меня по назначению. Я вытащу их оттуда сам.
Эда не смогла скрыть искреннего изумления:
— С твоей стороны это звучит почти благородно.
— Я вполне способен на галантность, когда мне заблагорассудится.
Его хищная, разбойничья усмешка решительно не имела ничего общего с благородством. Она была откровенно опасной. Да и сам он выглядел под стать. Сбросив все лишние слои одежды и оставшись в одной лишь рубиново-винной рубахе, распахнутой у самых ключиц, Кит походил скорее на порочного злодея из баллад, чем на спасителя. Эда тешила себя надеждой, будто тлеющий внутри гнев притупит её восприимчивость к его дьявольской привлекательности, но собственное тело рассудило иначе. Она уткнулась немигающим взглядом в крайне занятную царапину на полированной крышке стола и судорожно переплела ноги.
Робин машинально перебирала пальцами подвеску на груди — привычка, которой она предавалась всякий раз, когда глубоко о чём-то задумывалась.
— Сегодня ночью тебе придётся вести себя тише воды, Кит’рат. Мы снимаемся с якоря и идём вниз по течению. Там будет полно народу, так что никаких превращений. И никакого демонического непотребства.
Кит угрожающе оскалился.
Эда вскинула голову:
— Мы уплываем?
— Я уплываю, — отрезала Робин. — Если вас это не устраивает, вольны подыскать себе иной ночлег. Перед каждой осенней жатвой речной люд собирается у Эмбельских Камней Зари. Там всегда завязывается бойкая торговля, а мои сундуки изрядно отощали.
— И далеко это вниз по реке? Нам необходимо вернуться в Блэкбридж.
— Не дрожи, детка. Отсюда меньше мили. Главное, заруби себе на носу, — старуха ткнула узловатым пальцем прямо в лицо Эде, — ни слова о Пактах или побегах из темницы.
— Будто я совсем без мозгов.
Палец Робин мгновенно переметнулся в сторону Кита:
— А тебе — категорически запрещено…
— Никакого демонического непотребства. Я услышал тебя, карга.
— Включая ползание в мышином обличье под бабьими юбками!
— Не уверен, что смогу дать столь опрометчивое обещание.
— Значит, ты всё-таки похотливый мерзавец, — припечатала Эда.
— Это была шутка, дорогая. В краях, откуда я родом, самцу за подобное неуважение мгновенно снесли бы голову с плеч. Я не собираюсь ползать ни под чьими юбками. — Он бросил на неё ленивый, тягучий взгляд из-под полуопущенных ресниц: — Если только, разумеется, меня туда не пригласят.
Киту явно доставляло неземное удовольствие вгонять её в краску. Но Эда была непреклонна: она не позволит ему обращаться с собой как с наивной трепетной девственницей, готовой растечься податливым маслом от первого же комплимента.
— Сомневаюсь, что ты часто дожидаешься приглашений. Ты настолько влюблён в собственный голос, что удивительно, как ты вообще умудряешься закрыть рот на достаточно долгий срок, чтобы пустить свои губы на что-то действительно стоящее.
В каюте повисла звенящая, мёртвая тишина. Щёки Робин комично раздулись от едва сдерживаемого хохота. Но реакция Кита оказалась куда более завораживающей: он внезапно противоестественно, смертельно замер. У Эды перехватило дух от собственной дерзости — поддеть его так откровенно!
— Смею тебя заверить, Эда Шоу: когда мне нужно молчать, я умею молчать очень долго. — Он медленно подался вперёд всем телом. У неё возникло безумное ощущение, будто он собирается наброситься на неё прямо сейчас. — И уж когда я пускаю свой рот на что-то стоящее, не я начинаю захлёбываться бессвязным лепетом…
— Так, довольно! — Робин резко вскочила на ноги с выражением глубокого омерзения на лице. Старый Ублюдок спрыгнул на пол с недовольным ворчанием. — Пора отчаливать, пока меня не стошнило.
Эда до боли прикусила губу, чтобы не ляпнуть вслух какую-нибудь непроходимую глупость вроде: «А твои рога тебе не мешают?» — и теперь её мысли сорвались в неудержимое пике, воображая, как рога, если рассуждать чисто практически, могли бы послужить весьма удобной опорой для рук…
Кит буравил её взглядом так, словно намеревался сожрать живьём прямо на этом столе.
Эда судорожно отвернулась к окну:
— Я могу помочь. На таких посудинах ведь нужно несколько пар рук, чтобы управляться с вёслами?
Бровь Робин иронично взметнулась вверх:
— И как же, по-твоему, я справлялась в одиночку до того, как вы двое свалились мне на голову?
— Ну…
Алхимичка выразительно пошевелила скрюченными пальцами перед носом Эды:
— Знаешь ли, чары годятся не только для того, чтобы набивать кошель золотом.
***
В лучах заходящего солнца баржа уверенно рассекала гладь Эмбеля. Для столь внушительного судна «Ориана» шла на диво проворно: её сдвоенный корпус чисто резал речную рябь, вспыхивавшую в сумерках мириадами осколков битого стекла.
Воздух заметно похолодел. И всё же Эда сидела на палубе, не отрывая взгляда от рычага водяных колёс: тот вращался сам по себе, повинуясь мерным толчкам чьей-то невидимой руки.
Колдовство, — шепнул бы суеверный люд.
Алхимия, — возразили бы знающие.
Ей и прежде доводилось сталкиваться с её бесчисленными мелкими проявлениями. Посеребрённые клинки Ордена; храмовые колокола, сами собой отбивавшие каждый час. Вещицы куда более скромные, укрытые от досужих глаз: игрушечный конёк странствующего резчика, умевший по-настоящему ржать; старуха в конце их улицы, врачевавшая почти любую хворь. Магия жила и здравствовала в Блэкбридже, однако за пределами Клуатра алхимиков её давным-давно вытеснили на самые задворки общества. Словно побирушку: все знают о её присутствии, но упорно отводят глаза, пока жизнь вокруг идёт своим чередом.
Магия даровала власть. Не потому ли она столь слепо благоговела перед мистером Ночью? Эда так ничтожно мало могла решать в собственной судьбе, в то время как для него рок был лишь податливой глиной в когтях. Существо, для которого гладкие зеркала служили дверями меж мирами, а тени набрасывались на плечи столь же легко, как дорожные плащи.
А затем в её жизни возник Кит. Могущественный, бесспорно — но столь же подверженный слабостям и ошибкам. И если отнять у них магию… велика ли на самом деле разница меж смертными и демонами?
Над бурлящей водой донеслись раскатистые голоса. Закоченевшая от сырости, Эда поднялась на ноги.
Русло Эмбеля здесь разливалось в широкую речную заводь. Вдоль обоих берегов теснились десятки канальных лодок и баркасов. Некоторые стояли борт о борт, выстроившись цепочками по три-четыре судна вглубь реки. На пологих травянистых склонах высились десятки стационарных факелов; казалось, всё ночное небо над этим полыхающим морем костров подёрнулось багровым заревом. Из глубоких ям для жарки мяса ввысь стлался жирный, густой дым, сквозь который робкими драгоценными камнями мерцали далёкие звёзды. На берегу толпился люд — звенел смех, сновали речники со снедью и тюками.
«Ориана» мягко причалила к берегу чуть в стороне от света крайнего факела. Вдоль кромки воды густо теснились деревья. Их тронутые ржавчиной ветви не могли скрыть исполинских теней, вздымавшихся чуть поодаль: чудовищного скопления каменных глыб-монолитов, каждый величиной с порядочный дом. Их выветренные гранитные бока пестрели странными, полустёртыми знаками, утратившими смысл в глубине веков. Дикий плющ изо всех сил силился удушить древнее кольцо валунов, однако чтобы сокрушить Эмбельские Камни Зари, требовалось нечто куда более сокрушительное, чем лесная поросль.
Эда слышала о них. Удивительно было лишь то, как Церковь Веры до сих пор не сровняла это капище с землёй. Камни служили немым укором ушедшей эпохе — временам, когда уэслийцы поклонялись целому сонму божеств, а не одному лишь Отцу-Владыке. Сонму демонов, если россказни Кита не были чистейшей ложью.
Похоже, речной люд свято берёг древние заветы. Или же просто облюбовал это урочище как удобное место для празднеств в канун осенней жатвы. Когда-то этот день считался сугубо языческим, однако церковники всё равно исправно отмечали его молитвами и обильными трапезами. Удобно, должно быть, выбирать из языческого наследия лишь те крупицы, что дают благовидный предлог нализаться до беспамятства.
