Пальцы едва заметно подрагивают, пока я механически переношу цифры на лист бумаги. Все данные уже сохранены в памяти прибора, но рукам отчаянно необходимо хоть за что-то зацепиться.

Уровень токсичности в крови зашкаливает. Воздействие спор оказалось критически долгим. Впрочем, как я и читала в свежих директивах, люминесцентные споры служат идеальным вектором переноса, так что удивляться нечему…

И всё же самый страшный приговор, который язык не поворачивается озвучить вслух, кроется в строке группы крови.

У Катарины вторая положительная. Без малейшего следа генома SEL.

— Блять… — выдыхает она у меня за спиной.

Она всё поняла. Отшатывается на шаг назад и медленно качает головой. Пальцы касаются щеки, но она тут же в ужасе отдёргивает руку и, осознав зафиксированные цифры токсичности, издаёт судорожный всхлип:

— Я стану одной из этих тварей?

Я с трудом сглатываю, не в силах оторвать взгляда от распечатки перед нами, и выпускаю стилус из онемевших пальцев:

— У нас ещё есть запас времени, пока процесс не дошёл до…

— С такой-то концентрацией дряни в крови?! Сколько времени?!

— Катарина… У нас есть готовый антидот. Если мы успеем вовремя прорваться в Эсперию и синтезируем новые дозы…

«Всё равно не хватит. Ни времени, ни сыворотки».

— Не ври мне, Изз. Скажи правду.

— Хорошо. — Я выпрямляюсь, бессильно опустив руки вдоль тела. — При таких показателях первичные проявления мутации стартуют уже через несколько часов после проникновения спор. Это могут быть физиологические свойства той твари, в которую ты начнёшь… преображаться.

Она держит удар, хотя глаза предательски застилает слезами:

— А рассудок? Я начну забывать себя или?..

— Не сразу. Разрушение когнитивных функций протекает значительно медленнее. Начнётся с дезориентации, выпадения эпизодов памяти и сходных симптомов. На ранних стадиях мутации сознание частично сохраняется, личностный распад идёт постепенно.

— Твою мать…

Между нами повисает тяжёлое молчание. Я не нахожу слов. У нас на руках всего одна готовая доза антидота, мы могли бы… Быть может, оставался бы призрачный шанс собрать ещё порцию нексенола и вольтраксита, но теперь, когда Арно бросил на нас элитных стражей, Полярная лаборатория наверняка переведена на осадное положение.

— Нет, — отрезает Катарина, словно прочитав мои мысли. — Мы не станем спускать единственную дозу на меня. Арно необходимо остановить любой ценой: если твои догадки верны, на кон поставлена вся Эсперия.

— Здесь нет герметичного бокса, но я могла бы рискнуть и приготовить вторую дозу прямо в этом отсеке, и…

— Я сказала: нет. План должен быть выполнен строго по протоколу, и для этого ты обязана мне помочь.

— Как именно?

— Скрой реальный уровень токсичности. Скажи остальным, что трансформация займёт куда больше времени. Придумай что угодно. Иначе меня снимут с операции, а я нужна отряду.

Я отрицательно качаю головой, взвешивая её требование. Мне хочется оспорить каждое слово, но перед глазами тут же встаёт её смертоносная выучка со складным копьём, её опыт, её знания… Она права. Без неё нам не справиться.

— Хорошо. Я солгу. Но если необратимая трансформация начнётся до того, как я найду способ тебя спасти…

— Ты меня убьёшь.

Во рту мгновенно пересыхает. Я вглядываюсь в её лицо; черты Катарины вдруг смягчаются. Она сокращает расстояние между нами и накрывает мои ладони своими. Подушечки её пальцев скользят по ледяной, ороговевшей поверхности моей серой руки; её взгляд на миг опускается к мутировавшей плоти.

— Ты единственная, у кого поднимется рука, когда придёт срок.

Я молча киваю. Хотя внутри меня кричит глухой ужас: я не уверена, что смогу нажать на спуск. Я не смогла сделать этого с Ньелит. Я лишь стояла и смотрела, как трусливо выпустила её на волю, предоставив другим оборвать её мучения.

— Спасибо, Лизара Рейвен. Плевать на твою фамилию — ты ни капли на него не похожа.

К горлу подкатывает горький ком. Катарина. Ньелит. Я всматриваюсь в её лицо. Её глаза совсем не похожи на взгляд погибшей добытчицы. Тёмные, цвета растопленного шоколада, и, несмотря на сковавший её первобытный страх, они светятся безграничной благодарностью и слепой верой. И именно этот взгляд возвращает мне крупицы мужества, чтобы не сорвать операцию.

— А теперь раскалывайся: что там у вас с красавчиком?

Она с пугающей точностью копирует хриплые уличные интонации Умбраля, и это невольно выбивает из меня слабую улыбку. Щеки тут же обдаёт предательским румянцем; я торопливо отворачиваюсь к столу, где всё ещё лежат штативы с образцами крови, и принимаюсь молча убирать инструмент.

— Да ладно тебе! Неужели ты всерьёз откажешь умирающей в последней порции свежих сплетен?

Я не могу не восхищаться её несгибаемой стойкостью. Оказавшись на волосок от гибели, она умудряется сохранять чувство юмора и отпускать шуточки.

— Ты не умираешь, — парирую я, стерилизуя пробирки.

Катарина закатывает глаза, переходит на противоположную сторону стола и сгребает использованные иглы и окровавленные марлевые салфетки, сбрасывая их в контейнер для утилизации биоотходов:

— Я собственными глазами видела, как вы целовались. Или ты начнёшь заливать, будто случайно оступилась и упала прямо ему на губы?

— Ради всех сияний! — выдыхаю я в полном отчаянии.

Я судорожно втягиваю носом воздух и щелкаю тумблером, обесточивая анализатор:

— Не имеет ни малейшего значения, что там между нами вспыхнуло. Что бы это ни было — всё кончено ещё до того, как успело начаться.

Катарина мгновенно отбрасывает насмешливый тон и накрывает мою ладонь своей:

— Я не знаю, какая кошка между вами пробежала, но когда вы вдвоём оказываетесь в одной комнате, воздух буквально трещит от электричества. Тем взглядом, которым он тебя буравит, можно растопить всю Полярную пустыню до последнего ледника.

Краска заливает мне лицо до самых кончиков ушей, но я заставляю дыхание выровняться, прежде чем продолжить:

— Если ты ещё не обратила внимания: он меня ненавидит.

— С какой стати ему тебя ненавидеть?

Я отрицательно качаю головой, опускаю взгляд на сцепленные пальцы и коротко выкладываю ей всю подноготную. Мои расчёты при виде совпавших татуировок; понимание того, что страж лаборатории — его пропавший брат; то, как я хладнокровно всё спланировала, сделав Нила живым ключом от дверей Полярной лаборатории. И то, как я проклинала себя за этот выбор, зная при этом, что другого выхода не существовало.

Катарина слушает предельно внимательно, не перебивая ни единым звуком, и по мере того как слова срываются с моих губ, её лицо теплеет искренним, глубоким сочувствием. Она ободряюще сжимает мою руку:

— Ошибки совершают все.

— Выставить парня живой наживкой против собственного брата-мутанта — это не «ошибка».

— Ну, некоторые промахи тянут на монументальный пиздец, спорить не стану. Я сама за свою жизнь наворотила такого, от чего до сих пор мороз по коже сдирает.

Я ошарашенно смотрю на неё.

— Достаточно глянуть на мою физиономию прямо сейчас. Кто, скажи на милость, в здравом уме вламывается в наглухо задраенный изолятор, даже не включив изолирующие фильтры? — Она выдерживает нарочитую театральную паузу: — Правильно. Я.

— Но ты не ставила под удар чужие жизни.

— Лизара, мы сами порой раздуваем драму и усложняем вещи куда сильнее, чем они того заслуживают. Нилу необходимо время. И тебе тоже.

Слова Катарины звучат пугающе здраво. Она права. Нам обоим требуется время, чтобы сойтись в рукопашной с собственными демонами. А вдобавок ко всему на наших плечах висит долг — спасти целое государство.

— Нам пора возвращаться к отряду. А то решат ещё вычеркнуть из операции нас, двух «сереньких».

Я невольно усмехаюсь и перехватываю её за локоть перед самым выходом из отсека:

— Спасибо тебе, Катарина.

Она небрежно отмахивается, показывая, что пустяки не стоят благодарности, и мы идём по коридору обратно в зал, где оставили остальных повстанцев.