Он смотрит на меня сверху вниз, как на мерзкое насекомое, которое нужно раздавить в лепёшку. Сжав губы, я активирую способность разделения, как научилась на тренировках. В ту же секунду вокруг него вырастают две мои иллюзорные проекции. Монстр даже ухом не ведёт — его взгляд по-прежнему намертво прикован ко мне настоящей.

Нил снова вклинивается между нами, словно задавшись целью умереть посреди этого ледяного нигде.

— Вик, — голос Нила вдруг становится таким пронзительно-нежным, что по моей спине пробегает мороз. «Всё такой же настырный». — Мама до сих пор ставит прибор на твоё место за столом. Отец всё ещё напевает ту песню, которую ты вечно мурлыкал, пока готовил. А я… я всегда буду носить тебя в своём сердце. — На последнем слове его голос срывается в глухой хрип.

Вик застывает, глядя на брата, но я отчётливо вижу: он не узнаёт его. Не так, как должен. Не так, как смотрел бы настоящий брат Нила. Я не могу позволить ему цепляться за иллюзии там, где ничего нет. Он не понимает, не знает, через какие муки проходят субъекты в лабораториях. И как бы я ни ненавидела признавать это, ядовитая вина выжигает всё внутри меня.

— Нил, — шепчу я, с трудом вставая на ноги. — Он больше не твой брат.

— Не смей подходить ко мне, Лизара Рейвен.

У меня перехватывает дыхание. Я заслужила его презрение, но боль прошивает грудь насквозь, точно отравленная стрела. Я осторожно подступаю со спины. Медленно, просчитывая каждый миллиметр и намеренно перетягивая внимание монстра на себя. Заметив меня, чудовище мгновенно приходит в бешенство: его глаза темнеют, наливаясь бездной, а перекошенная челюсть обнажает частокол зазубренных клыков.

Я уже готовлюсь оттолкнуть Нила в сторону и принять бой на себя, как добытчик совершает абсолютно немыслимое — перехватывает второй лунный нож.

Всё разворачивается с чудовищной быстротой. В ушах вдруг звенит мелодия, спетая голосом, который я не сразу узнаю. Хрипловатый и бесконечно мягкий. Невесомый, словно мимолётное касание, и одновременно надломленный, полный глухого отчаяния. Горькая погребальная песнь о далёкой Луне и звёздах. О мире, которого больше не существует.

Идеальная колыбельная, чтобы убаюкать чудовище, утратившее человеческую сущность и превратившееся в мучительное порождение тьмы.

Нил взлетает над братом и всем весом вонзает клинок глубоко в трещину на броне — туда, где пульсирует фиолетовое сияние и проглядывают изуродованные остатки татуировки, связавшей их жизни навсегда.

Монстр кренится и тяжело рушится в наст, но добытчик не отпускает рукоять, продолжая вдавливать нож глубже в грудину брата. Исполин не кричит. Он молча смотрит в лицо Нилу, и впервые в жизни мне кажется, будто я вижу тень узнавания в глазах мутанта.

Быть может, дело в песне. В голосе младшего брата. Или в ледяном дыхании подступающей смерти.

Но я непоколебимо убеждена: в своих последних ударах сердца Вик вернул себе крупицу того, кем он был прежде.

Когда в теле не остаётся ни искры жизни, я делаю робкий шаг вперёд, но Нил с сухим металлическим щелчком выдёргивает лезвие, вытирает его и поднимается во весь рост. Его спина содрогается от беззвучных рыданий. Он срывается на крик. Запрокидывает голову к чёрному небу, и его вопль перерастает в безутешный плач. В немую мольбу. А затем, когда он резко оборачивается ко мне, — в слепую, испепеляющую ненависть, искажающую черты его лица до неузнаваемости.

— Заходи в эту блядскую лабораторию. Живо. Твой цербер сдох, — чеканит он с ледяной сухостью.

— Нил, я…

Он в пару шагов настигает меня, мёртвой хваткой вцепляется в запястья, и в его синих глазах я нахожу лишь непроглядный мрак. На его лицо легла свинцовая тень, а по щекам текут непрерывные потоки слёз.

— У нас нет времени на эти сопли. Мы пришли сюда ради миссии. Так делай своё чёртово дело.

Его слова вонзаются под рёбра, словно дротики. Он прав, однако мой рассудок лихорадочно пытается нащупать хоть какое-то оправдание, хоть каплю утешения — хоть что-нибудь, способное заполнить эту звенящую пустоту. Но времени нет: я обязана проникнуть внутрь, и мы уже растратили слишком много драгоценных минут.

— Ты не убил его. Ты освободил его, — шепчу я в жалкой попытке заглушить его невыносимую боль.

Он сверлит меня взглядом ещё несколько секунд с таким осязаемым, сокрушительным презрением, что меня буквально выворачивает наизнанку. А затем разжимает пальцы — словно перед ним не я, а безликий рядовой боец. Без лишней злости. С убийственным, опустошающим профессионализмом. Я пошатываюсь, но с трудом сглатываю вставший в горле ком, опускаю голову и поворачиваюсь к нему спиной.

Я сделала то, что должна была сделать. Я вбиваю эту мантру себе в виски снова и снова, прекрасно зная, что это ложь.

— Лизара, — голос Флавии в коммуникаторе грубо взламывает мои мысли, — я взломала шлюз. Поторопись: я не ручаюсь, сколько смогу удерживать створку.

Скрепя сердце, я оставляю Нила позади. Он замер одиноким изваянием у тела своего брата. Его тёмная фигура отчётливо выделяется на фоне белизны мёртвого кладбища, и от него исходит холод, не имеющий ничего общего со стужей Полярной пустыни. Холод, который породила я сама.

И я не знаю, сумею ли я когда-нибудь пробить эту броню так, как он сумел сокрушить мою.

Глава 41

Нил

С прискорбием извещаем, что лунный добытчик Вик Дилар не вернулся из последней экспедиции в Полярную пустыню. Сложившиеся обстоятельства не позволяют установить точные причины произошедшего. Останки и личные вещи не обнаружены. Настоящим официально подтверждается факт его гибели.

Фрагмент извещения семье Вика Дилара

Я оседаю на колени рядом с телом брата и провожу ладонью по ране, которую нанёс ему сам. Собственную грудь раздирает жгучим огнём — точно эта дыра зияет не только во плоти Вика, но и в моей собственной.

Впрочем, так оно и есть. Рана, сочиравшаяся кровью с того самого дня, как пропал брат, разошлась ещё шире. Края разорваны в клочья, и всё моё существо воет от его отсутствия теперь, когда потеря стала осязаемой. До ужаса настоящей.

Я касаюсь пальцами разбитого металлического звена, свисающего с его запястья, и безошибочно узнаю плетение. Точь-в-точь как кулон, подаренный мне мамой, — пусть даже мутация разорвала металл и намертво вплавила его в чудовищную плоть.

При мысли о родителях края душевной раны осыпаются с новой болью. И я сомневаюсь, что эта рана вообще когда-нибудь затянется.

Я поднимаю глаза к лицу брата. Вернее, к тому, что от него осталось. Если приглядеться, сквозь морок уродства проступает больше, чем просто цвет глаз. Линия носа — хоть и искажённая — осталась прежней. Как и подбородок. Упрямый. Широкий. Мой брат.

На голове не осталось ни волоска: череп усеян безобразными буграми и ледяными наростами-рогами. Мышцы раздулись вдвое, и всё его тело кричит о противоестественном кошмаре.

«Ты не убил его. Ты освободил его».

Вот только внутри у меня всё кричит об обратном.

Из горла вырывается сиплый стон; я с трудом осознаю, что уже вовсю рыдаю. И что глажу по щеке мутировавшее чудовище.

Словно разделяя мою агонию, Полярная пустыня отзывается снегопадом. Здесь хлопья не тают так быстро, как на городской периферии, где мы отрабатывали учебные тревоги. Помню, как во время учений стоило подставить ладонь, и снег моментально растекался по термоперчатке крошечной водяной лужицей. Здесь же снег ложится ровным слоем, усыпая нас ослепительными звёздами посреди непроглядной тьмы.

Я скулю. Кричу во всю глотку. Связки рвутся от крика, когда я снова затягиваю песню, которую он вечно напевал. Ту самую, которую я пел ему, пока…

Рука бессильно падает на снег.

Я убил его.

Я своими руками прикончил собственного брата.

Меня колотит крупной, неуправляемой дрожью. Рыдания встают комом в горле, перекрывая дыхание. Сделать вдох становится невозможно; сколько бы я ни пытался втянуть воздух, лёгкие остаются пустыми. Дело не в кислородных фильтрах скафандра. Дело во мне самом. Чувство вины, животный ужас… всепоглощающая боль. Они полыхают пожаром внутри грудной клетки. Мне хочется сорвать к чертям гермошлем — проверить, сможет ли этот смертоносный мороз затушить огонь. Но я остаюсь на месте.