И, положа руку на сердце, я точно так же без понятия, что делать с ним.

Он машинально проводит ладонью по груди — туда, где под тканью спрятана татуировка и кулон, который он снова успел выправить наружу, — и я перевожу дыхание:

— Это случилось давно? С твоим братом.

Его пальцы замирают на грудине, словно мой вопрос мгновенно отшвырнул его на годы назад. Мне жизненно необходимо понять, кто он такой, пускай для этого придётся разбередить и собственные старые раны.

— Ты и так вытянула из меня слишком много, а я про тебя не знаю вообще ничего.

— Всё, что требуется: преступница. Живой или мёртвой.

Он кривит губы, превращая гримасу в едкую ухмылку, и скрещивает руки на груди:

— Почему верховный комиссар объявил на тебя охоту? Что с твоей рукой? И откуда у тебя эти способности?

— Слишком много вопросов на один квадратный метр.

— Время терпит, — он удобнее устраивается на сиденье и буравит меня немигающим взглядом, выжидая.

— Выбирай один.

Я прекрасно понимаю, что хожу по лезвию, отдавая инициативу, но выворачивать душу наизнанку я всё равно не обязана. Нил с подчеркнутой серьёзностью взвешивает расклад. Пальцы отбивают дробь по крышке верстака, прежде чем он делает ход:

— Что у тебя с рукой?

«Любопытный выбор».

Прикусываю губу. Слегка веду плечом и накрываю ладонью предплечье. Он внимательно ловит каждое движение, подаётся чуть вперёд, но я не убираю руку:

— Несчастный случай, — роняю еле слышно.

— Какого рода случай?

— А вот это уже второй вопрос.

— И что ты хочешь узнать взамен?

— В смысле?

— Вопрос за вопрос. Баш на баш.

Не могу сдержать слабой улыбки; вопросы, которые крутились в голове с первой секунды нашей встречи, лавиной встают перед глазами:

— Сколько книг ты прочитал?

— И на кой чёрт тебе этот ответ?

— Это многое говорит о человеке.

— Количество прочитанных страниц?

— Истории, которые выбирает человек, показывают его настоящую суть.

— Ты теперь решила меня изучить?

— Ты тратишь лимит вопросов впустую.

— Зато ты впервые на них отвечаешь, — он выдерживает долгую паузу и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня мгновенно вылетает из головы нить разговора. — Я их не считал. Я читаю с самого раннего детства.

Пытаюсь сдержать улыбку, но вопрос срывается с губ сам собой:

— Если бы пришлось выбрать всего одну книгу, какую бы ты назвал?

— А ты?

— Я спросила первой, добытчишка.

— Внаглую перебив мой ход, громительница. — Он выдерживает короткую паузу, не стирая улыбки с лица. На миг мне кажется, что продолжать он не станет, однако он добавляет: — «Хранители Цитадели». Эти книги… не знаю. Там были чудовища, были герои, но зацепило меня другое: то, как люди сосуществовали рядом с тварями, толком их не понимая. Точь-в-точь как мы сейчас. Мне было легко увидеть в этих страницах себя. Всё показалось… до боли знакомым.

Я помню эту историю. Дедушка подарил мне это издание на один из дней рождения. Возможно, на меня книги не произвели такого ошеломляющего впечатления, как на него, но щемящее чувство чего-то родного во время чтения не отпускало и меня.

— Я мечтал открыть собственную библиотеку, — продолжает он.

С удивлением замечаю, как его скулы заливает смущённый, чертовски притягательный румянец. Жду продолжения, но он замолкает. Словно ему… стыдно? Он ни капли не стеснялся щеголять передо мной голышом, но краснеет от признания в собственной сокровенной мечте? Этот контраст лишь разжигает желание узнать его ближе. Понять, кто он на самом деле.

— Книги не раз вытаскивали меня со дна — и от ужаса снаружи, и от самого себя. Я всегда представлял себе бескрайний мир историй, где каждая книга — далёкая звезда, а каждый читатель находит в себе смелость шагнуть в её свет. Когда брат…

Нил прокашливается, пряча взгляд на пару секунд.

Затем молча указывает подбородком на мою мутировавшую руку. Мой ход.

— Ошибка в расчётах. И вот закономерный итог.

— Болит?

Вскидываю брови:

— Нет. — Поднимаю руку на уровень наших глаз, медленно поворачивая кисть; взгляд уходит сквозь пальцы, теряясь в воспоминаниях о днях, которых уже не вернуть. — Но приятного мало. Будто эта конечность одновременно принадлежит мне и остаётся совершенно чужой. — Опускаю руку, пряча её с глаз долой. — То, что не всегда удаётся держать под контролем. Ненавижу это… — Обрываю себя на полуслове. Моя очередь: — Почему ты пошёл в лунные добытчики?

Черты его лица мгновенно ожесточаются.

— Тебе лучше поспать.

Больше ни звука. Воздух в отсеке мгновенно меняется — словно ледяной полярный мороз с улицы просочился сквозь обшивку шлюза. Опускаюсь на настил. Термоматрас считывает контуры тела, окутывая мягким, убаюкивающим теплом, от которого веки медленно наливаются свинцом. Я даже не успеваю заметить, в какую секунду проваливаюсь в глубокий сон.

Глава 24

Нил

Компактное убежище класса A спроектировано как аварийный модуль кратковременного пребывания для одного лунного добытчика. Оснащено автономным источником кислорода с регенерацией каждый цикл, фильтрами токсичных газов и запасом жизнеобеспечения на один цикл. Превышение установленного регламента нахождения влечёт за собой серьёзную угрозу для здоровья.

Фрагмент из Руководства лунного добытчика

Спать на верстаке — не вариант, поэтому я просто сижу и молча наблюдаю за Изз. Она спит. И во сне кажется абсолютно беззащитной. Вот только это чистый обман. Эта чужеродная рука — лишь малая часть того, кем она является на самом деле (ведь в ней сидят и другие скрытые способности), и я не могу отделаться от мысли: что на самом деле скрывается за охотой, которую развязал верховный комиссар?

Она просто мятежница? Или её выслеживают из-за этой силы? Кто такая Изз? И почему она так упорно прячет правду о том, что изуродовало её руку?

«Потому что она твоя пленница. Ты сдашь её под трибунал. Она не верит тебе, а ты ни на йоту не должен верить ей».

Я и так вывалил ей слишком много личного. Кляну себя за дурость, но меня учили не армейской выправке, а выживанию в экстремальных зонах. Впрочем, одному меня всё-таки научили железно: доводить боевую задачу до конца. И я её выполню.

Пальцы нащупывают кулон на груди, гладят обод кольца. Я не просто выполню приказ — я покажу миру истинную причину, по которой добытчики не возвращаются из рейдов. Нас бросают слепыми. Нам врут. От нас прячут сведения, способные спасти десятки жизней. В сотый раз молюсь, чтобы Алверон исправно писал каждый кадр, иначе всё это окажется пустым пшиком. Пускай сам я сгину во льдах, но друг не оставит правительству шанса выйти сухим из воды. И, может быть, эти записи уберегут тех, кто пойдёт следом.

Трясу головой. У меня хватает поводов не верить верховному комиссару Ибериона, но причин опасаться этой незнакомки куда больше. Она дышит ровно и тихо, положив серую руку себе на живот. Вторая ладонь покоится у щеки. Хрупкая, тонкая, с мягкими изгибами — со стороны в жизнь не скажешь, что в ней силищи больше, чем во мне или в любом из моих павших парней. Не увидь я её в бою своими глазами, никогда бы не счёл её угрозой.

Задерживаю дыхание, когда она шевелится во сне, издавая тихий звук — не то стон, не то прерывистый вздох. Изз поворачивается ко мне спиной, сворачиваясь клубком в позе эмбриона. Медленно мотаю головой, и мой взгляд цепляется за её наручный компьютер.

Что такого она похитила, раз верховный комиссар готов стереть её в порошок любой ценой?

Бесшумно подкрадываюсь к койке и осторожно перехватываю её за запястье. Слежу за дыханием: спит так же мерно, просыпаться не собирается. Сердце колотит как бешеное, ладони мгновенно становятся влажными от напряжения. Быстрым движением снимаю терминал с её руки и замираю над ним, словно над военным трофеем. Но мало завладеть прибором — надо взломать доступ. Начинаю с элементарного: подношу экран к лицу спящей беглянки, сенсор сканирует сетчатку, и передо мной разворачивается домашняя голографическая панель.