— А любила она его когда-то всей душой, знаю я это, — сказал мечник. — Позвольте мне, Панове, пойти посмотреть, что с нею; это для нее тяжкое испытание.
— И собирайтесь поскорее в дорогу, ваць-панове! — сказал маленький рыцарь. — Мы дадим лишь немного отдохнуть лошадям и едем дальше. Отсюда слишком близко до Кейдан, а Радзивилл должен был туда вернуться.
— Хорошо! — сказал шляхтич. И вышел из комнаты.
В ту же минуту раздался пронзительный крик. Рыцари бросились на крик, не понимая, что случилось; бежала прислуга со свечами, и все увидели мечника, поднимавшего молодую девушку, которую он нашел лежащей без чувств на полу.
Володыевский подбежал к нему на помощь, и они положили ее без признаков жизни на диван. Прибежала старая ключница с разными лекарствами и стала приводить ее в чувство. Наконец панна открыла глаза.
— Вам не место здесь, Панове! — сказала старая ключница. — Мы и без вас обойдемся!
Мечник вывел гостей.
— Я предпочел бы, чтобы всего этого не было, — сказал он. — Вы могли бы взять с собой этого несчастного и расправиться с ним по дороге, а не у меня! Как же теперь ехать, когда девушка еле жива? Ведь она может захворать!
— Свершилось, — сказал Володыевский. — Мы посадим панну в коляску. Бежать вам все-таки нужно, месть Радзивилла никого не щадит.
— А может быть, панна скоро оправится, — заметил Ян Скшетуский.
— Коляска удобна и запряжена, Кмициц ее привез с собою, — сказал Володыевский. — Идите же, пан мечник, и скажите вашей панне, пусть она соберется с силами, поездки откладывать нельзя. Мы должны ехать сейчас, не то к утру, пожалуй, подоспеют радзивилловские войска.
— Правда! — ответил мечник. — Иду!
Спустя некоторое время он вернулся со своей родственницей, которая не только оправилась, но была уже одета в дорогу. Лишь щеки ее горели и глаза блестели, как в лихорадке.
— Едемте, едемте! — сказала она, войдя в комнату.
Володыевский вышел на минуту в сени, чтобы распорядиться насчет коляски, и вскоре все стали собираться в путь.
Не прошло и четверти часа, как за окнами раздался грохот подъезжающего экипажа и топот лошадиных копыт по камням, которыми была вымощена дорога перед крыльцом.
— Едемте! — сказала Оленька.
— В дорогу! — крикнули офицеры.
Вдруг дверь с шумом раскрылась, и в комнату вбежал запыхавшийся Заглоба.
— Я приостановил казнь! — крикнул он.
Оленька в одну минуту побледнела как полотно; казалось, что она тут же лишится чувств, но никто на нее не обратил внимания, глаза всех были устремлены на Заглобу, который в это время дышал, как огромная рыба, ловя губами воздух…
— Вы приостановили казнь? — спросил его Володыевский. — Почему?
— Почему? Дайте отдышаться… Если б не этот Кмициц, мы все давно уже висели бы на кейданских деревьях… Уф! Мы хотели убить нашего благодетеля… Уф!..
— Как так? — вскрикнули все разом.
— Как? Вот прочтите это письмо и узнаете.
С этими словами Заглоба подал Володыевскому письмо, тот стал читать его, останавливаясь каждую минуту и посматривая на товарищей; это было письмо, в котором Радзивилл упрекал Кмицица, что благодаря его усиленным просьбам он освободил их от смерти в Кейданах.
— А что? — говорил при каждой остановке Заглоба.
Письмо кончалось, как известно, поручением привезти Биллевича и Оленьку в Кейданы. Кмициц, должно быть, захватил его с собою, чтобы, в крайнем случае, показать его мечнику, но не успел.
Теперь уже не было никакого сомнения, что если бы не Кмициц, то оба Скшетуские, Володыевский и Заглоба были бы казнены тотчас же после подписания знаменитого договора с Понтусом де ла Гарди.
— Панове, — сказал Заглоба, — если теперь вы прикажете его расстрелять, клянусь Богом, я отрекаюсь от вас совсем…
— Об этом и речи быть не может! — ответил Володыевский.
— Ах! Какое счастье, — воскликнул Скшетуский, — что вы, отец, прочли письмо прежде, чем везти его к нам.
— Ну и догадлив же! — заметил Мирский.
— А что? — воскликнул Заглоба. — Другой на моем месте вернулся бы к вам прочесть письмо, а того бы уж в это время расстреляли. Как только мне принесли найденную при нем бумагу, меня точно что-то кольнуло — ведь я от природы любопытен. Двое проводников с фонарями ушли вперед и были уже на лугу, но я велел их позвать. И когда начал читать, со мной чуть дурно не стало, точно меня обухом по голове хватили. «Скажите, ради бога, пан кавалер, — говорю я Кмицицу, — почему вы не показали этого письма?» — «Потому что не хотел!» — ответил он. Вот гордая бестия, даже в минуту смерти. Тут я схватил его и давай обнимать. «Благодетель наш! — говорю я ему. — Если бы не ты, то нас бы давно воронье клевало». И велел вести его назад, а сам во весь дух помчался к вам, чтобы сообщить обо всем, что произошло… Уф…
— Странный человек! — заметил Скшетуский. — В нем столько же хорошего, сколько и дурного! Если бы такой человек…
Но не успел он договорить, как дверь отворилась, и солдаты ввели Кмицица.
— Вы свободны, пан кавалер, — сказал ему Володыевский, — и, пока мы живы, никто из нас вас не тронет. Скажите же, безумный человек, почему вы не показали сразу этого письма? Мы бы вас и беспокоить не стали.
Тут он обратился к солдатам:
— Оставьте пана офицера и садитесь на лошадей!
Солдаты ушли. Пан Андрей остался один посреди комнаты. Лицо его было спокойно, но мрачно, и он не без гордости смотрел на стоявших перед ним офицеров.
— Вы свободны! — повторил Володыевский. — Возвращайтесь куда хотите, хоть к Радзивиллу; но должен сказать, что больно видеть такого кавалера на службе у изменника — против отчизны!
— Ну так лучше подумайте, — ответил Кмициц, — я заранее предупреждаю, что вернусь к Радзивиллу.
— Останьтесь с нами! Пусть черти возьмут кейданского тирана! — воскликнул Заглоба. — Вы будете нашим другом и желанным товарищем, а наша мать-отчизна, простит вам все ваши грехи.
— Ни за что! — горячо воскликнул Кмициц. — Бог рассудит, кто лучше служил отчизне, тот ли, кто поднимает междоусобную войну, или тот, кто служит человеку, который один лишь и может спасти несчастную Речь Посполитую. Вы пойдете своей дорогой, я своей! Поздно меня наставлять; одно скажу вам от чистого сердца: отчизну губите вы, а не я. Изменниками я вас не назову, ибо знаю чистоту ваших побуждений! Но отчизна гибнет, Радзивилл протягивает ей руку помощи, а вы раните саблями эту руку и называете изменниками тех, кто с ним.
— Ради бога! Если бы я не видел, как храбро шли вы на смерть, — сказал Заглоба, — я бы думал, что вы от страха рассудок потеряли. Кому вы присягали: Радзивиллу или Яну Казимиру? Швеции или Речи Посполитой? Да вы с ума сошли!
— Я знал, что мне не переубедить вас!.. Прощайте!
— Постойте, — крикнул Заглоба, — у меня есть к вам дело! Скажите, Радзивилл обещал вам пощадить нас, когда вы его об этом просили?
— Обещал! — ответил Кмициц. — Вы должны были пробыть в Биржах в течение всей войны!
— Ну так узнайте же своего Радзивилла, который изменяет не только отчизне и королю, но и собственным слугам. Вот письмо Радзивилла к биржанскому коменданту, которое я нашел у офицера, сопровождавшего нас в Биржи. Читайте!
Сказав это, Заглоба подал ему письмо гетмана… Кмициц взял его в руки, начал пробегать его глазами, и краска стыда за гетмана все больше и больше покрывала его лицо. Наконец он смял письмо и швырнул его на пол.
— Прощайте! — сказал он. — Лучше мне было погибнуть от вашей пули! И вышел из комнаты.
— Мосци-панове, — сказал после минутного молчания Скшетуский. — Напрасно убеждать этого человека: он верит в своего Радзивилла, как турок в Магомета. Я, как и вы, думал сначала, что он служит из корысти, но теперь Убедился, что он не дурной человек, а только заблуждающийся.
— Если он до сих пор верил в своего Магомета, — заметил Заглоба, — то я сильно подорвал его веру. Вы видели, что с ним делалось, когда он читал письмо. Заварится у них там каша. Ведь этот человек готов не только на Радзивилла, а на самого черта броситься. Клянусь Богом, я больше рад тому, что избавил его от смерти, чем если бы кто-нибудь подарил мне стадо баранов.
