Все в заде упали ниц на землю, все онемели от страха. Первый поднялся Харламп и прежде всего взглянул на труп воеводы; но труп лежал все так же спокойно и тихо, только золотой образок в его руках немного покосился в сторону.

Харламп с облегчением вздохнул. В первую минуту он был убежден, что это полчиша дьяволов ворвались в залу за телом князя.

— И слово стало плотью! — сказал он. — Это, должно быть, шведы взорвали башню и с нею себя самих…

Но снаружи все было тихо. По-видимому, войска Сапеги стояли в немом удивлении или же опасались того, что весь замок минирован и что последуют новые взрывы.

— Подбросьте дров! — приказал Харламп пажам.

И снова комната осветилась ярким, мигающим светом. Вокруг царила смертельная тишина, только дрова шипели в камине, выл ветер да снег валил сквозь выбитые стекла.

Наконец послышались смешанные голоса, раздался звон шпор, лязг оружия и топот многочисленных шагов. Двери в залу распахнулись, и ворвалась толпа солдат. Сверкнули обнаженные сабли, в дверях толпилось все больше солдат в шлемах и колпаках. Многие из них несли факелы и ступали осторожно, хотя было достаточно светло и от огня в камине.

Наконец из толпы выбежал маленький рыцарь, весь закованный в железо, и крикнул:

— Где воевода виленский?

— Здесь! — ответил Харламп и указал на тело, лежавшее на диване. Володыевский взглянул и сказал:

— Умер!

— Умер! Умер! — шепотом пронеслось в толпе. — Умер изменник и предатель!

— Да, — угрюмо проговорил Харламп. — Но если вы надругаетесь над телом и изрубите его саблями, это будет плохое дело — перед смертью он призывал Пресвятую Деву и держит теперь в своих руках ее образ.

Слова Харлампа произвели сильное впечатление. Крики умолкли. Солдаты столпились вокруг дивана и с любопытством рассматривали покойника. Те, у которых были фонари, освещали его лицо, а он лежал — огромный, мрачный, с гетманским величием в лице и со спокойствием смерти. Солдаты подходили по очереди; подошли и полковники: Станкевич, двое Скшетуских, Городкевич, Яков Кмициц, Оскерко и пан Заглоба.

— Правда, — тихим голосом сказал пан Заглоба, словно боялся разбудить князя. — Он держит в руках образ Пресвятой Девы, и блеск от нее падает на его лицо.

Сказав это, он снял шапку; то же сделали и другие. Настала глубокая, благоговейная тишина, которую нарушил Володыевский:

— Да, теперь он стоит перед судом Всевышнего, и не нам судить его! Затем он обратился к Харлампу:

— Но ты, несчастный, зачем ради него отрекся от отчизны и государя?

— Давайте его сюда! — раздалось несколько голосов.

Услышав это, Харламп встал, вынул из ножен саблю и бросил ее на пол.

— Вот я! Рубите меня! — сказал он. — Я не оставил его вместе с вами, когда он был могущественным, как король, а потом, когда он был в беде, когда все покинули его, мне уже не подобало его оставить! Ох, не растолстел я на этой службе; три дня уже у меня ничего не было во рту, и ноги подо мной подкашиваются… Но берите меня, рубите, ибо я признаюсь и в том… — тут голос Харлампа дрогнул, — что я его любил!..

Сказав это, он пошатнулся и упал бы, если бы Заглоба не поддержал его:

— Ради бога, дайте ему есть и пить!..

Это тронуло сердце солдат. Пана Харлампа взяли под руки и увели из залы; солдаты тоже стали понемногу расходиться, набожно крестясь.

По дороге домой пан Заглоба несколько раз останавливался, откашливался, призадумывался и наконец, дернув Володыевского за полу, сказал:

— Пан Михал! — Что?

— Теперь уже нет у меня злобы на Радзивилла. Покойник — всегда покойник! Я прощаю ему даже то, что он добивался моей смерти.

— Он перед небесным Судьей! — сказал Володыевский.

— Вот, вот! Гм… Если бы это помогло, я дал бы и на заупокойную обедню, — сдается мне, что там дело его дрянь!

— Господь милостив!

— Милостив-то милостив, но ведь и он без отвращения не может смотреть на еретиков! А Радзивилл не только еретик, но и изменник. Вот что!

Тут Заглоба поднял голову и стал смотреть на небо:

— Боюсь я, как бы какой-нибудь из шведов, которые взорвали себя порохом, не упал мне на голову; что их на небо никак не примут, это уж верно.

— Молодцы, — заметил пан Михал, — предпочли смерть плену! Таких солдат немного на свете!

Они продолжали идти молча, вдруг пан Михал остановился.

— Панны Биллевич в замке не было! — сказал он.

— А ты откуда знаешь?

— Я спрашивал пажей. Богуслав увез ее в Тауроги.

— О! — сказал Заглоба. — Это все равно что доверить волку козу. Впрочем, это не твое дело! Тебе предназначена та ягодка!

Львов со времени приезда короля превратился в настоящую столицу Речи Посполитой. Вместе с королем туда прибыла большая часть епископов и все те светские сенаторы, которые не держали сторону неприятеля. Королевские универсалы созвали под знамена не только шляхту Русского воеводства, но и шляхту из более отдаленных воеводств, которая явилась в большом количестве и вооруженная; сделать это было тем легче, что в тех провинциях не было шведов. Весело было смотреть на это посполитое рушение, которое совсем не было похоже на великопольское ополчение, давшее такой слабый отпор неприятелю под Устьем. Напротив, сюда собиралась грозная и воинственная шляхта, с детства воспитанная на коне в полях, среди постоянных нападений диких татарских орд, привыкшая к кровопролитиям и пожарам и лучше владевшая саблей, чем латынью. Войны с Хмельницким, длившиеся без перерыва семь лет, так закалили ее, что среди нее не было человека, который не участвовал бы в стольких боях, сколько ему было лет. Они толпами прибывали во Львов. Одни стекались из скалистых Бескидов, другие из окрестностей Прута, Днестра, Серета и Буга, — все спешили на зов государя во Львов, чтобы двинуться оттуда на неведомого им еще врага. Съезжалась шляхта с Волыни и из более отдаленных воеводств, — такую страшную ненависть вызвало в ней известие, что неприятель осмелился поднять святотатственную руку на Защитницу всей Речи Посполитой в Ченстохове.

Казаки, со своей стороны, не смели препятствовать этому, так как даже самые непримиримые из них были тронуты и даже, под влиянием татар, выслали к королю послов с заявлением о своей верности. Грозное для врагов короля татарское посольство во главе с Субагази-беем гостило во Львове и предложило от лица хана в помощь стотысячную орду; сорок тысяч могли тотчас выступить из Каменца. Кроме татарского посольства прибыла и депутация из Семиградья для ведения начатых с Ракочи переговоров о престолонаследии; гостил и посол императора австрийского, и папский нунций, который приехал вместе с королем. Каждый день прибывали депутации от коронных и литовских войск, от воеводств и земель с изъявлениями верности королю и желания защищать гибнущую отчизну.

Значение короля возрастало, а вместе с ним возрастала, к удивлению всего мира, мощь еще столь недавно бессильной Речи Посполитой. Сердца людские горели жаждой войны и мщения. И как весной теплый дождь растопляет снега, так могучая надежда рассеяла сомнения. Теперь все не только желали победы, но и верили в нее. С каждой минутой все новые и новые благоприятные известия, не всегда достоверные, переходили из уст в уста. То о взятии замков, то о битвах, где неизвестные войска под начальством неизвестных вождей разгромили шведов, то о страшных полчищах крестьян, восставших против неприятеля; имя Стефана Чарнецкого все чаще появлялось у всех на устах.

Подробности этих известий были зачастую вымышленными, но, вместе взятые, они, как зеркало, отражали то, что происходило во всей стране.

Но во Львове был как бы бесконечный праздник. Когда прибыл король, город торжественно приветствовал его: духовенство трех исповеданий, городские власти, купечество и цехи. На площадях и улицах, куда ни взглянуть, развевались знамена белые, синие, пурпурные, золотые; жители Львова с гордостью подняли городское знамя с изображением золотого льва на голубом фоне. Каждое появление короля вызывало крики толпы, в которой нигде не было недостатка.