— При свидетелях, при людях! — И он крикнул в дверь: — Сюда! Вошло несколько придворных, поляков и иностранцев.

— Мосци-панове, — сказал князь, — пан Кмициц, хорунжий оршанский и посол Сапеги, просил меня оказать ему милость и желает, чтобы вы все были свидетелями.

Кмициц пошатнулся как пьяный, застонал и упал к ногам Богуслава. А князь нарочно вытянул их так, что конец сапога касался лба рыцаря.

Все молча смотрели на Кмицица, пораженные тем, что человек, носивший это знаменитое имя, явился сюда послом от Сапеги. Все понимали, что между князем и Кмицицем происходит что-то необычайное.

Между тем князь встал и, не говоря ни слова, вышел в соседнюю комнату, кивнув только двум придворным, чтобы они последовали за ним.

Кмициц поднялся. На лице его уже не было ни гнева, ни ненависти, было только тупое равнодушие. Казалось, что он не сознает, что произошло с ним, и что энергия его совершенно исчезла.

Прошло полчаса, час. За окном слышался топот лошадей и мерные шаги солдат, а он все сидел как истукан. Вдруг дверь открылась, и в комнату вошел офицер, старый знакомый Кмицица по Биржам, в сопровождении восьми солдат, из которых четыре были с мушкетами, а четыре при саблях.

— Мосци-пан полковник, встаньте! — вежливо сказал офицер. Кмициц посмотрел на него блуждающими глазами.

— Гловбич! — воскликнул он, узнав офицера.

— Мне приказано, — сказал Гловбич, — связать вам руки и вывести за Янов. Вас свяжут только на время, затем вы будете снова свободны. А потому прошу не сопротивляться.

— Вяжите, — ответил Кмициц.

И беспрекословно позволил себя связать. Но ноги ему не связали. Офицер вывел его из комнаты и повел его через Янов. По дороге к ним присоединилось несколько человек конной стражи. Кмициц слышал, что они говорили по-польски; все поляки, служившие еще у Радзивилла, знали имя Кмицица и поэтому теперь страшно интересовались тем, что с ним будет. Отряд миновал березняк и очутился в поле, где их ждал отряд легкой кавалерии Богуслава.

Солдаты окружили пустое пространство, в середине которого стояли два пехотинца, державшие лошадей, и несколько человек с факелами…

При их свете Кмициц заметил свежий, только что отесанный кол, лежащий на земле и прикрепленный одним концом к толстому пню дерева. Дрожь пробежала по его телу.

«Это для меня, — подумал он. — Должно быть, они лошадьми натянут меня на кол. Богуслав пожертвовал Саковичем».

Но он ошибался, так как кол был назначен для Сороки.

При трепетном блеске факелов пан Андрей увидел и самого Сороку; старый солдат сидел возле самого кола, без шапки, со связанными руками, под конвоем четырех солдат. Какой-то человек, одетый в полушубок без рукавов, подавал Сороке в эту минуту флягу с водкой. Он с жадностью выпил и сплюнул в сторону. Но в это время Кмицица поставили в первом ряду, между двумя драгунами, и взгляд Сороки невольно упал на него. Солдат мигом вскочил и вытянулся в струнку, как на параде.

С минуту оба они смотрели друг на друга. Лицо Сороки было совершенно спокойно, он только шевелил челюстями, точно жевал.

— Сорока! — простонал наконец Кмициц.

— Слушаюсь, — ответил солдат.

И опять оба умолкли. Да и о чем они могли говорить в такую минуту. Палач, подававший Сороке водку, приблизился к нему.

— Ну, старик, — сказал он, — пора!

— Только прямо насаживайте, — проговорил Сорока.

— Не бойся!

Сорока не боялся, но, когда почувствовал на себе руку палача, он начал тяжело дышать.

— Водки еще! — сказал он.

— Нет! — ответил палач.

В это время один из солдат вышел из шеренги и подал свою флягу.

— Есть… Дайте ему, — сказал он.

— Стройся! — скомандовал Гловбич.

Однако палач приложил флягу ко рту Сороки. Выпив водки, старик глубоко вздохнул и сказал:

— Вот солдатская доля… За тридцать лет службы! Ну, пора, начинайте.

К нему подошел другой палач и начал его раздевать.

Наступила мертвая тишина. Факелы дрожали в руках державших их людей. Всем стало страшно.

Вдруг в рядах солдат послышался ропот и становился все громче: солдат — не палач, хоть он сам убивает людей, но зрелища смерти не любит.

— Молчать! — крикнул Гловбич.

Но ропот превратился в громкое негодование. Послышались отдельные восклицания: «Черти!», «Чтоб вас громом разразило!», «Поганая служба!». И вдруг Кмициц крикнул так, словно его самого сажали на кол:

— Стой!

Палачи невольно остановились. Глаза всех устремились на Кмицица.

— Солдаты! — крикнул пан Андрей. — Князь Богуслав изменник королю и Речи Посполитой. Вы уже окружены и завтра все будете перебиты. Вы служите изменнику против отчизны. Но кто бросит эту службу и оставит изменника, тот получит прощение от гетмана и от короля. Выбирайте! Смерть и позор или награда! Я заплачу вам жалованье по червонцу на каждого, по два червонца! Выбирайте! Не вам, молодцам-солдатам, служить изменнику. Да здравствует король! Да здравствует великий гетман литовский!

Ропот перешел в гул. Ряды расстроились.

— Да здравствует король!

— Довольно этой службы!

— Смерть изменнику!

— Смирно, смирно! — кричали другие.

— Завтра вы погибнете с позором! — повторял Кмициц.

— Татары в Суховоле!

— Князь изменник!

— Мы сражаемся против короля!

— Бей!

— К князю!

— Стой!

В суматохе кто-то саблей перерезал веревки, которыми были связаны руки Кмицица. Он в одно мгновение вскочил на одну из лошадей, которые должны были натягивать на кол Сороку, и крикнул с лошади:

— За мной, к гетману!

— Иду! — воскликнул Гловбич. — Да здравствует король!

— Да здравствует! — повторили пятьдесят голосов, и пятьдесят сабель сверкнули в воздухе.

— На лошадь, Сорока, — скомандовал Кмициц.

Нашлись такие, которые хотели сопротивляться, но при виде обнаженных сабель умолкли. Один все-таки повернул лошадь и скрылся из вида. Факелы потухли, и все потонуло во мраке.

— За мной! — повторил Кмициц.

И толпа людей в беспорядке двинулась с места, затем, вытянувшись длинной лентой, помчалась по направлению к Соколке.

Проехав две или три версты, отряд поравнялся с пехотной стражей, находившейся в роще по левую сторону.

— Кто идет? — окликнула стража.

— Гловбич с отрядом.

— Пароль?

— Трубы!

— Проходи!

Они проехали не спеша, а затем пустились рысью.

— Сорока! — позвал Кмициц.

— Слушаюсь, — отозвался вахмистр рядом.

Кмициц ничего не сказал, а только положил руку на голову старому вахмистру, словно желая убедиться, действительно ли это он едет рядом с ним. Солдат молча прижал к губам эту руку. Рядом раздался голос Гловбича:

— Ваша милость, я давно собирался сделать то, что делаю сейчас.

— И не раскаетесь!

— Всю жизнь я буду вам благодарен.

— Слушайте, Гловбич, почему князь выслал меня с вами, а не с иностранным полком?

— Он хотел опозорить вас в глазах поляков, а иностранцы вас не знают.

— А со мной что должны были сделать?

— Я должен был вас развязать. Но если бы вы пытались освободить Сороку, я должен был вас доставить к князю, и там вас ждала казнь.

— И Саковичем хотел пожертвовать! — проворчал Кмициц.

Тем временем в Янове князь Богуслав, измученный лихорадкой и дневными тревогами, лег спать. Но глубокий его сон был прерван шумом и стуком в дверь.

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! — кричало несколько голосов.

— Спят! Не будить! — говорили пажи.

Но князь уже сидел на постели и крикнул:

— Огня!

Принесли свечи; в эту минуту вошел дежурный офицер.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — посол Сапеги взбунтовал полк Гловбича и увел его с собою!

Настало минутное молчание.

— Бить в литавры и барабаны, — крикнул Богуслав, — и приказать войску строиться!

Офицер вышел, и князь снова остался один.

— Это страшный человек, — сказал он про себя и почувствовал новый приступ лихорадки.