Короче, отправились мы, пока затемно, на тот пустырь — знаешь, что за ограждением отеля начинается. Там дикий пляж с километр, наверное, до соседнего отеля тянется, а от пляжа и до самой дороги — заросли сухого бурьяна, не густые, но довольно высокие. Идем, значит, идем... А меня жуть такая проняла: прикинь, темень кругом, хоть глаз выколи (ночи-то здесь, сам знаешь), луны не видно, только звезды с неба мерцают; под ногами похрустывает чего-то, словно косточки какие мелкие — в общем, мандраж. Да колдун этот никак из головы нейдет. Я Стасу говорю: хватит уже, давай прямо здесь. А он — нет, подальше, чтоб надежней, значит...

Забрались в самую середину пустыря, решили — здесь. Остановились. Только хотели одежду скинуть, вдруг слышу: шр-шр-шр... шр-шр-шр... — шуршание какое-то понизу. Стас тоже просек — слышь, шепчет, Гоблин, шебуршит будто что-то? Может, собаки бродячие, говорю. Сам думаю, откуда им взяться? За трое суток ни одной не видал. Атут со всех сторон уже: шр-шр-шр... клик-клак! Шр-шр-шр... клик-клак! И темень вокруг загустела — чисто гудрон, а не темень. А! Еще ни с того ни с сего холодно сделалось, как в морге... Стас ко мне оборачивается: ну их в жопу, говорит, не будем закапывать; кидаем прямо здесь и уходим. А у самого изо рта — пар, ей-богу!

Только сказал — из-за кустов появляются они... Чего — «кто?». Калликанцары, конечно, которыми нам Лихой грозил. Почему догадался? А ты слушай, какие они из себя: ростом с локоть, сами голые, тощие до невозможности, а головы такие... бледные, раздутые ровно тыквы; хавальники — от уха до уха — и зубки в них меленькие, но острые-острые! типа акульих. Ну чего? Не похожи на греков? На турок тоже... Они вовсе на людей не походили. Да! И все — верхом на крысах с хор-рошую кошку величиной; крысы, значит, серые, а глаза у них красные, как у альбиносов, — и светятся!

Стас едва дернулся, как один из этих уродцев прыг ему на грудь — и зубами в горло! Он было в крик, да какое там! — когда дымоход перекушен, одно «ххр-хрр» вышло. Я поворотился бежать, а погань эта на крысах уж и сзади, и с боков... в кольцо, короче, взяли. Что делать? Пушки-то мы, как положено, еще там, в доме, скинули. Стас тем временем ту тварь, что в него впиявилась, от горла отодрал, швырнул обратно в бурьян, сам на колени осел, шею порватую руками зажал и хрипит мне: «Гоблин! Братушка! Помоги...» А чего я могу? У самого ноги ватные, только что не обделался; стою, крещусь да молитву вспоминаю.

Туг кольцо калликанцаров раздалось, и в круг вступил... о-ох! вспоминать даже тошнотно! Эдаких отморозков я и в кино не видал: мне по пояс, одна нога короче другой, на груди горбыль, а уж голова! — boot такущая голова! И язык красный на горбину свисает. Я сразу догнал, что он самый Куцодаймон и есть. Походняк и все движения у него шустрые, до неуловимости, но вместе с тем какие-то... дерганые. Как если бы заржавело у него что внутри. И при каждом шаге это самое «клик-клак» раздавалось... Чего? Чего ты хмыкаешь-мымыкаешь?! Думаешь, типа, заливает Гоблин, да? Я тебе не Гоголь Лев Николаевич — языком мести да байки плести не мастак. Но и не фуфлыжник! Это, может, на словах по-косячному выходит, а когда бы ты своими глазами... Такой душняк! Глянул он на меня — и задубел я, чисто чурка, не шелохнуться. Ты когда-нибудь в канализационный колодец заглядывал? Тьма без дна и дохлятиной пахнет. А еще — типа, есть там чего-то, которое давне-енько тебя поджидает. Вот такой у него взгляд!

Доковылял он, значит, до Стаса, ткнул в него пальцем (а на пальце-то коготь дли-и-инный, желтый!) и сипит: «каа-лиссс...пэ-э. ра-а!» Все прочие тварюги в момент на Стасика сиганули, облепили по самую макушку, и давай его натурально жрать! Хрустят, чавкают да попискивают. До сих пор тот хруст в ушах стоит. А Стас — ни звука. Наверное, неживой уже был. Я ойкнуть не успел, как они его до костей объели... Вдруг главный их отморозок, Куцодаймон, опять что-то по-своему вякнул, и остальные нехотя отлезли от Стаса. А горбун поднял палец, замер и голову эдак наклонил, типа, прислушивается к чему; потом ощерился и ну на них шипеть — те так и прыснули в разные стороны, как тараканы. Секунда — и нет никого...

Пришел я маленько в себя, огляделся, смотрю — небо раскумари-лось, ночь, значит, кончается, вот-вот рассветет... А что дальше? Вырыл кое-как ямку (руками, чем же еще? На удивление легко копалось, хотя и глина), спихнул в нее Стаса — ну, то, что от него осталось, — шмотье наше, и пошкандыбал на пляж. И все это — ровно в полусне каком, то есть почти без мыслей, как пришибленный. Чувство такое было, точно не со мной это происходит... Выкупался. Тут и солнце взошло.

Воротился в отель, вернее сказать, в бар; весь день до вечера квасил. Поэтому как отрубился — не помню... только очнулся среди ночи от холода, поднялся, чтобы кондиционер убавить, гляжу — а с балкона ко мне в окно харя Куцодаймона заглядывает! Ага, прямо, привиделось! Я его и с прошлой ночи навеки запомнил, а в этот раз луна светила ярко, так что, будь спок, разглядел в деталях: морда морщинистая, синюшная, глаза с вертикальными зрачками как два желтых фонаря горят, а с языка слюна зеленая капает... Ух, я и подскочил! В коридор выбежал и уж больше не спал — ходил взад-вперед; если чего, думаю, в другие номера стучаться стану... Во-от. Это вчерашняя ночь была, а сегодняшняя — последняя. Завтра утром улетаю отсель к ядреней фене. Так ты мне, папаша, пособи последнюю-то ночку перекантоваться... лады? Такая история...

Глава четвертая

СТОЛПЫ СХИЗМЫ

Каэтана обратила

Бледное лицо к Франциско.

Вся впилась в него глазами,

Отливавшими металлом.

«Верите вы в ведьм?», —

спросила Вдруг она.

«Конечно, верю», —

Гойя ей ответил хмуро. Л. Фейхтвангер «Гойя» (пер. Л. Гинзбурга)

— «Такая история», сказал он, прикрыл глаза, уронил голову на грудь и захрапел. Видимо, прошлую ночь действительно не спал, и за рассказом целую бутылку водки один вылакал — вот его и сморило. Я тихонько — чтобы не разбудить — поднялся, открыл балкон (накурено было страшно) и на цыпочках — к себе в номер.

Закончив повествование, Тимур Айдарович умолк, испытующе глядя в глаза нунцию.

— И это все? — спросил Ассур. — Все? Тогда мой вам совет: выкиньте эту байку из головы. Совершенно очевидно, что сосед ваш тяжело больной человек. Вы еще легко отделались, ведь он мог запросто вас и вилкой ткнуть! Кстати, куда он потом делся? Уехал?

— А знаете, я тоже так решил. Ну, что он не в себе или вообще шизоид. Только...

— Что только?

— Некоторые дальнейшие события мою уверенность в этом поколебали.

— Вот как? Очень интересно! Тогда что же случилось потом?

— А вот слушайте: где-то во второй половине ночи, на самом ее излете, меня разбудил приглушенный шум, доносящийся из соседнего номера. Мычание какое-то и возня; потом раздался звук падения, хрипы... и глухие такие удары, скорее даже шлепки... хотя нет — все-таки удары; знаете, как если бы мясо деревянным молотком отбивали... В общем, очень похоже на шум борьбы. Минут десять эта возня продолжалась, потом стихло все... и лишь время от времени тишину нарушали какие-то... то ли всхлипы, то ли подвывания.

— И что же вы предприняли?

— Да ничего не предпринял! Может, думаю, у человека белая горячка? А что тут удивительного? Вы вон из одного рассказа такой Вывод сделали, а я-то с ним полночи провел и видел — очевидно неадекватная личность. То есть или допился до чертиков, или на солнце перегрелся, или же от рождения такой... ушибленный; а скорее всего, и то, и другое, и третье одновременно. Поэтому перевернулся я на другой бок и уснуть постарался. Но как тут уснешь, когда из-за стенки все: «И-и-и-и...» да «и-и-и...»!

Еле-еле утра дождался, встал, выхожу в коридор — решил, дай проведаю соседа, может, ему медицинская помощь требуется? Только собрался в дверь постучать, как он сам ее передо мною распахивает, едва по физиономии не заехал! Смотрю: ну и видок у него! Одежда — футболка, шорты — порвана, клочьями висит, а шея вся синяя, точно его душил кто. Глаза стеклянные, совершенно бессмысленные, выкатил на меня; вижу — не узнает. Я — задком, задком — в свой номер пячусь. Ну его, думаю! Но тут он взгляд на мне сфокусировал: «А-а! — говорит, — папаша, на кого ж ты меня оставил?» И голос хриплый такой, будто сейчас только из петли вылез. Я ему: «Вам доктор нужен. Обождите, я попробую вызвать...» — а сам продолжаю отступление. Он на мои слова ноль внимания и все сипит по-своему: дескать, чего-то он там «форшманулся» и колдун его все ж таки «зашкварил». Ну и прочее в таком роде — я в этой «блатной музыке» не шибко силен. А потом вдруг схватил мою руку и прижал к своему животу:» Оно там... во мне! — говорит. — Чуешь, шевелится? Чуешь?!» Я глянул — мать честная! — брюхо у него, как у роженицы на восьмом месяце, и так и ходит волнами, так и ходит! Словно садок с живой рыбой. Я говорю: «У вас, наверное, газы. Вам непременно к врачу надо...» А он только головой трясет; потом вдруг взвизгнул, обхватил живот обеими руками — и бежать. Я глазом не успел моргнуть, слышу, он уже вниз по лестнице — топ-топ-топ!