Но удара, который мне казался неотвратимым, не последовало.

Кто-то схватил молодого за запястье. Я это увидел лежа на снегу… чужая рука в кожаной рукавице легла поверх его руки и дёрнула назад. Клинок прошёл над моей шеей в сторону.

— Җибәр! (Отпусти!) — заорал молодой. — Мин аны үтерәм! (Я его убью!)

— Туктә! (Стой!) — Голос был хриплый. Тот же, что кричал из-за спин перед поединком. — Ул безгә тере кирәк! (Он нужен нам живым!)

— Ул минем! Мин аны җиңдем! (Он мой! Я его победил!)

— Үле баш — бер бүләк. Тере шайтан — хан алдында дан. (Мёртвая голова — просто подарок. Живой дьявол — слава перед ханом.)

Слов я не понял. Ни одного. Но по тому, как молодой рванулся и как его удержали, я сообразил, что спорят обо мне. И что один хочет закончить дело, а второй не даёт.

Спорили они недолго. Молодой ещё что-то прошипел, плюнул в снег рядом с моей головой и отошёл. Недалеко, всего на два шага. Саблю не убрал.

В это время надо мной наклонился второй.

Он был седовласым, лет пятидесяти, может, больше. Лицо тёмное от степного ветра, всё в морщинах. Он зло смотрел на меня сверху, и в этом взгляде угадывался трепет от чувства превосходства надо мной.

— Мин Тимербек-мурза, Сөләйман улы, — сказал он, а потом медленно, подбирая слова, повторил по-русски. — Я мурза Тимербек, сын Сулеймана. Отныне ты мой пленник.

До меня это дошло с опозданием. За тринадцать лет на этой земле меня били, ранили, травили и подставляли, а вот лежать спиной в снегу и слышать, как кто-то называет меня пленником — такого не было ни разу.

Я открыл рот, чтобы послать его в далёкое эротическое путешествие, но

он ударил меня носком сапога в висок, после чего свет погас.

* * *

Мне снился завод, мой цех с высокими окнами. Гремели станки. Я стоял у токарного и смотрел, как резец ровно идёт по заготовке, снимая стружку, а она завивается кольцом и падает в поддон.

Всё было… таким настоящим. Подошвами я чувствовал, как дрожит станина, правая ладонь лежала на маховике подачи. Я помнил на каком крючке висит моя куртка и что в её кармане остались две сотни рублей вместе с ключами от квартиры.

Через проход, склонившись к суппорту, Василич вытачивал какую-то мелочь. Он поднял голову, глянул на меня поверх очков и покачал головой, как делал всякий раз, когда я что-нибудь портачил, а потом снова занялся деталью.

Я откуда-то знал, что сегодня вторник, идёт вторая смена, до её конца осталось полтора часа.

Петрович, по своему обыкновению, подошёл сзади и дыхнул на меня перегаром.

— Дим, задержись сегодня. Владислав Германович ульи просил, три штуки. Заготовки я уже привёз, они лежат у ворот.

Я смотрел на него и понимал, что стоит мне отказаться, как всё закончится. Курмыш с Григорием и Семёном, Алёна, девочки, Сура с Казанью растворятся, словно я выдумал их за один перекур.

— Дим, ты чего? — спросил Петрович. — Плохо тебе, что ли?

Я не мог выдавить ни слова и только держался за маховик.

Тут мне пришло в голову, что сном могли оказаться как раз эти тринадцать лет в пятнадцатом веке. Такое вполне мог увидеть человек, которого придавило плитой в рухнувшем цехе, пока спасатели разбирали завал. Сейчас я очнусь, увижу над собой белый больничный потолок, и рядом будет сидеть мама.

Меня накрыл медленный липкий страх. Я стоял у станка, не понимая, какая из двух жизней настоящая, и мне хотелось опуститься прямо на бетонный пол.

Тем временем Петрович ждал ответа.

Потом я вспомнил маму. Она любила сидеть в халате на кухне и смотреть в окно, держа в руке остывающую чашку.

Если я откажусь брать заказ и выходить на вторую смену, то останусь здесь… в будущем.

От горечи я застонал. Это был сложный выбор. Маму я любил… вернее люблю.

— «Прости!» — попытался я мысленно представить маму и сказать ей это вслух.

Уверен, будь у меня возможность рассказать ей, что мне пришлось пройти, чего достигнуть и приобрести. Рассказать про детей… она бы сама сказала, что мне лучше остаться в прошлом.

Петрович ещё что-то говорил под гул станка, и стружка продолжала виться над резцом.

А я начал открывать глаза.

* * *

— Что, очнулся, шайтан? — раздалось над самым ухом.

Я открыл глаза и увидел над собой серое полотно, натянутое на жерди. По нему бегали отсветы огня, но не они занимали меня, а боль во всём теле.

Я лежал на боку на жёсткой подстилке, накрытый овчиной. Справа в яме горел небольшой костёр, дым от него уходил в щель между полотнищами, а вокруг огня сидели люди. Сначала я насчитал шестерых, потом заметил седьмого.

Мурза Тимербек сидел ближе всех и неторопливо что-то жевал.

Молодой воин, с которым я рубился в лесу, устроился возле него, и под подшитым рукавом его халата белела повязка. Он тоже глядел на меня.

Стоило мне шевельнуться, как тело отозвалось так, будто по нему проехали телегой. Левое плечо, куда вошла первая стрела, дёрнуло до самой кости, правую руку выше локтя жгло, но сильнее всего горело бедро.

Стиснув зубы, я опустился обратно.

— Твои раны, — сказал Тимербек, коверкая слова, — перевязаны. Лекарство положили. Бараний жир с золой и тысячелистник. У нас так делают, чтобы рана не гнила.

Я кивнул, потому что говорить пока не хотелось.

О жире с золой я знал. Щёлочь в золе подсушивает рану и держит грязь, жир не даёт повязке присохнуть, а тысячелистник унимает кровь. Худо-бедно это средство лечило людей лет пятьсот до меня и прослужит ещё столько же. До моих швов и спирта ему далеко, но лучше уж оно, чем ничего.

Полог откинулся, и внутрь залез ещё один. Молодой воин, в драном халате, с чашкой в руках. Он поклонился обоим мурзам, потом повернулся ко мне и присел рядом.

— Пей, — сказал он по-русски. — Полынь и мак. Боль уйдёт. Не вся, но уйдёт.

Я выпил. Горько было так, что свело челюсть, но я всё проглотил и закашлялся, отчего боль ушла в плечо.

— А ты сильный воин, — сказал он, забирая чашку. — С такими ранами живут недолго. Но тебе повезло… начался буран. И у тебя появилось время отлежаться. А иначе сдох бы в дороге.

— Буран, — повторил я.

— Третий день метёт. Мы стоим.

Я посмотрел на Тимербека.

— Сколько я был без памяти?

— Три дня, — сказал он. — После того, как тебя взяли.

— Почему я ещё жив? — спросил я.

Тимербек прожевал и сглотнул.

— Потому что мы подарим тебя хану Сеид-Махмуду.

Имя я знал. Сеид-Махмуд был ханом Астраханского ханства.

— И зачем я ему?

Мурзы переглянулись. Молодой что-то сказал по-татарски, зло и коротко. Тимербек ответил ему одним словом, и молодой умолк.

— Много спрашиваешь, — ответил мне Тимербек. — Радуйся, что дышишь. Сперва мы думали отвезти хану твою голову, а тело по кускам отправить в Москву, чтобы каждый урус запомнил силу татар и понял, что за кровь на Суре и за Сарай приходит расплата.

Я усмехнулся. Мне хотелось сказать ему, что всё изменилось. И если я умру, со временем моё место займут другие. И к русским землям присоединят, Астрахань, Сибирь и другие восточные земли. Это лишь вопрос времени.

Но здравый рассудок у меня не отбили, и я промолчал. Вместо этого я стал прислушиваться к разговору у огня. Из татарской речи мне удавалось выловить только отдельные слова вроде «ат», то есть конь, и «кар», что значит снег. Упоминали хана, говорили что-то про дорогу, про корм. Про меня, кажется, тоже, потому что молодой пару раз мотнул подбородком в мою сторону.

Про моих людей не было ничего. Ни слова, которое я бы узнал. Ни «урус», ни «кыз» — девка. Может, эти темы они обговорили пока я был в отключке. Я не знал, и от этого было тошно.

Курмышские, все двадцать. Я знал каждого в лицо и половину по имени. И сейчас большинство из них мертвы.