— А где ты возьмёшь тела так, чтобы на нас ничего не указывало?

Глав чуть повёл плечом. У него это означало, что он ждал этого вопроса.

— В Москве в порубах люди мрут, — сказал он, — каждую неделю. Кого-то родня выкупает, чтобы по-христиански. А безродных… безродных стража сваливает в божедомку, до Семика, а там в общую яму.

— И?

— И у меня есть человек, который знает стражника. Не мой, и не курмышский. Купец с Ордынки. Стражника поят на моей корчме. Придёт к нему человек от купца и скажет… сгинул в порубе знакомец, дальняя родня, никого нет, а по-христиански закопать надо. Даст полтину за труды. Стражник отдаст. Стражники так делают, боярин, и никто им за это слова не скажет, потому что дело Божье. Никто не спросит, чей знакомец. Никто не спросит, куда повезли. Тело завернут, положат в телегу с рогожей и вывезут из посада по Серпуховской дороге, где корчма моя.

— Купец?

— Купец будет думать, что помогает похоронам. — Он сделал паузу. — Потом мой человек заберёт телегу у купца и доведёт до Александрийска…

Я слушал и прикидывал: попадёмся или нет. Но по всему выходило, что не должны были.

— Куда повезут?

— За реку. Помнишь хутор за бором, на той стороне? Верстах в пяти. Хозяева ушли, ещё когда Александрийска не было. То ли мор, то ли просто сбежали. Изба стоит, крыша цела. Погреб есть, глубокий. Дороги к нему нет, одна тропа, и та зарастает. Мои её знают. Я поставлю там двоих, из своих, и они будут сидеть тихо. Леонардо будет ездить туда… скажем, для всех он будет рисовать зверей. Тем более, что такие рисунки и так видели.

— Хорошо, — подумав сказал я. — Действуй. Только первым делом покажи ему хутор и объясни, что если он кому-нибудь про это скажет, хоть Томмазо, хоть Якопо… то я его первым и закопаю. Он поймёт.

— Он поймёт, — согласился Глав.

Я ещё немного посидел. Решение было правильное, но оно мне всё равно не нравилось. Потому что это была временная мера. Тела удержат Леонардо на месяц, на два, на полгода. Пока ему будет интересно изучать строение человека, он будет здесь. А потом он нарисует всё, что можно нарисовать, и ему снова станет мало. Поэтому вариант с женой нельзя откладывать в долгий ящик.

Вопрос — к кому идти? Знатных особ, к которым я мог обратиться с таким делом, я знал ровно двух. Великую княгиню и княгиню Шуйскую. К первой с этим не пойдёшь. Откажет ли, не знаю, но после вчерашнего разговора про Олену любая просьба про женитьбу из моих уст будет звучать, как повод для нового «наказания». Вторая, Ксения, при всём её характере была в Москве без году неделя, и связей среди боярынь у неё ещё не завелось. К ней пока боярыни присматривались, а не дружили.

Однако, я понимал, что Маша могла подсказать, кто может помочь. Пусть не сама, пусть через кого-то, у неё этих боярынь во дворце десятки, и у каждой дочери, племянницы и сестры на выданье. А как свести два сердца, я уж придумаю. В конце концов, Глав разыграл целую пьесу с Леонардо и свёл со мной.

Хотя надо было ещё выяснить, какие у Леонардо предпочтения. Фьора, дочь золотых дел мастера, была, по словам Глава, темноволосая и с характером. Значит, что-то в этом роде. Или, наоборот, он от таких бежал?

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что трачу на одного флорентийского парня слишком много времени и сил. Свахи, тела, хутора, порубы. Не много ли?

Но мысль я эту быстро откинул. Получалось, что не много. Леонардо… он один такой, и лишаться его я не собирался.

Мы разошлись. Глав пошёл заниматься новым делом, а я велел седлать и поехал в пистолетную мастерскую.

Ехал через двор, где жили итальянцы. И у колодца увидел Иву.

Она стояла с Якопо.

Худой семнадцатилетний парень с длинными руками и вечно испачканными пальцами, третий из флорентийцев. Тот, кто почти не попадался на глаза. Леонардо ходил за мной, Томмазо ходил в кузню и к вдове, а Якопо сидел где-то с угольком и доской.

Ива что-то ему говорила и отсыпала из кармана сарафана в его ладонь орехи. Значит, уже принесли. Якопо слушал и кивал и, кажется, понимал через слово, а она объясняла руками. Потом она засмеялась, и он тоже.

Я проехал мимо. Ива меня увидела и махнула рукой, не переставая говорить.

Пистолетная мастерская стояла в промышленном районе, за стекловарней, в отдельном срубе с двойным частоколом, и попасть туда можно было только через караул. Работало там тридцать три человека.

Начиналось всё это с двух пистолетов в месяц. Их делали Доброслав и я, вдвоём, и каждый ствол сверлили, как в первый раз. Потом я посчитал, что если так пойдёт, то моя дружина получит пистолеты к тому времени, как я состарюсь. Утрирую, конечно, но суть отражает. Поэтому я решил делать то, что делали на заводе, где я работал в прошлой жизни. Разделить зоны работ.

Один человек не должен делать весь пистолет. Один человек мог бы делать одну вещь, зато быстро и избегая брака.

Первыми шли кузнецы. Четверо, у двух горнов. Они получали тигельную сталь в брусках и ковали из неё заготовки под стволы. Именно заготовки! А не сами стволы. По сути, это были ровные круглые прутья в палец толщиной и в локоть длиной.

Дальше прут шёл к сверловщикам.

Тут стоял мой станок. Водяной, от третьего жёлоба, тот же принцип, что на пушках, только всё меньше. Заготовку зажимали в патрон, патрон вращался от колеса, а навстречу ему по салазкам шло сверло. Шло медленно. Сталь — это не дерево и не бронза, сверло грелось, его лили водой, его правили после каждого ствола, и каждый ствол сверлился полдня. Двое парней сидели у станка посменно и делали только это. Один подавал, второй следил за струёй воды и за тем, чтобы сверло не увело. Если сверло уводило, ствол шёл в брак, и брака поначалу было много. Теперь… один из десяти.

Просверленный ствол шёл на развёртку. Этим занимались ещё двое. Они проходили канал развёрткой, снимая всё, что оставило сверло, и после них внутрь ствола можно было смотреться, как в зеркало.

Потом наступала очередь нарезов.

Вот тут была моя гордость и моё же проклятие. Четыре нареза по винту, на всю длину ствола. Делались они протяжкой — стальной прут с резцом на конце шёл сквозь ствол, и станина поворачивала его по винтовой, так что резец шёл не прямо, а по спирали. Прошёл, снял стружку буквально с волос толщиной. Повернули ствол на четверть, снова прошёл. И так по многу раз, пока нарез не станет нужной глубины. Пока очень медленно. Но скоро встанет встрой ещё один станок. А пока двое человек, самые терпеливые из всех, кого я нашёл, занимались именно этим.

Замки делали отдельно, в другом конце сруба, и там работало больше всего народу — одиннадцать человек. Потому что замок… это где-то два десятка деталей, и каждую надо выковать, опилить, закалить и подогнать. Пружины из тигельной стали ковал один человек. Только пружины, и они у него не лопались. Курки ковал другой. Огнива третий. Полки, винты, спуски, ось курка… каждому своё. Собирал замок всего один мастер.

Там же резали ложа. К слову, это кажется просто. А в нём должен сидеть ствол, должен сидеть замок, оно должно лежать в руке и не колоть, и не трескаться от выстрела.

Потом сборка. Двое мастеров получали ствол от нарезчиков, замок, ложе от резчиков, и делали из этого пистолет. Подгоняли, притирали, ставили винты, проверяли ход курка. Каждый пистолет собирали от часа до целого дня. Всё зависело сколько придётся заниматься подгонкой деталей.

И последнее — отстрел.

Собранный пистолет уносили во двор, на огороженную площадку, и там из него стреляли десять раз. Считали искры и осечки, смотрели, как ложится пуля на тридцати шагах. Если из десяти нажатий было меньше семи выстрелов, пистолет шёл обратно к мастеру, занимающемуся сборкой замков. Если больше — на пистолет ставили клеймо, мою букву, и убирали в сундук.

Вот так работали тридцать три человека. Каждый делает своё. И на выходе — два пистолета в день.

В месяц около шестидесяти. Первая сотня уже лежала в сундуках, в промасленном полотне, и ждала. Ждала моих лучших курмышских, тех, кто пойдёт со мной на Сарай. Я понимал, что людям надо поучиться стрелять из них, и вскоре я собирался раздать их сотникам, десятникам и ветеранам, что были со мной во многих походах. А потом и до остальных дойдёт очередь.