За ними вышла Нува.

Вот тут я не выдержал.

Нува была в муке так же, как дети. Сарафан, платок, руки, лицо… всё в белом. Но на светлой коже детей мука почти не бросалась в глаза, зато на чёрной, как сажа, коже Нувы она превратила ее в нечто среднее между привидением и снеговиком. Остались только глаза, с напускной, я б даже сказал наигранной злостью, обращённой на детей.

— Господин, — произнесла она виноватым тоном, — я не виновата.

— Мы тоже, — сказала Аня.

— Мы не нарочно, — сказала Анфиса.

Юра промолчал.

— Рассказывай, — велел я Олене, потому что Олена уже отдышалась, а Ива нет.

Рассказывали обе. Наперебой, поправляя друг друга и снова принимаясь смеяться в самых важных местах, так что мне пришлось складывать историю из кусков.

Нува с утра затеяла стряпать пироги. Дети напросились помогать, и Нува, разумеется, разрешила. Анфиса просеивала муку, это у неё уже получалось. Юра носил воду. Ане поручили помогать с начинкой.

Большой мешок с мукой стоял на лавке у стены. Нува велела его не трогать, и его никто не трогал ровно до той минуты, пока Юра не решил, что Анфисе нужно больше муки — залез на лавку, ухватил мешок за угол и потянул.

Но мешок был тяжелее Юры вчетверо.

— Он не упал, — рассказывала Ива, вытирая слёзы. — Он… поехал. Понимаешь? Юра его тянет, а он с лавки на пол, и по полу, и лопнул по шву. И вся мука… вот такой сугроб до колена.

— А Аня, — подхватила Олена. — Аня посмотрела и говорит… «снег». И прыгнула в него, отчего мука разлетелась по всей горнице.

— И где была Нува?

— Нува пошла за яйцами, — сказала Ива. — На две минуты. Вернулась… а тут уже трое в сугробе и Аня стену выводит. Нува как закричит, побежала их вытаскивать… и поскользнулась. И упала в этот сугроб… а сверху на неё кусок мешка, который на лавке остался. Остатками досыпало.

— Господин, — сдерживая смех произнесла Нува, — я ударилась.

— Сильно? — участливо спросил я. Ситуация меня изрядно позабавила.

— Нет, но я ударилась, — и показала в сторону Олены, Ивы и детей. — А они смеялись надо мной.

— Мы не над тобой, — попыталась выкрутится Анфиса.

— Папа, — сказала Аня, — мы Нуву отмыли.

И если до этого я ещё старался быть хоть капельку серьёзным, то тут я не выдержал и рассмеялся.

Нува смотрела на меня, на детей. Потом на Олену с Ивой, которые снова сложились пополам.

— В баню, — сощурившись прошипела она. — Все!

Она собрала детей и повела вокруг дома. Я покачал головой, пошёл в сторону конюшни отдавать коня. И видел, как Ива и Олена вдогонку ещё что-то кричат Нуве, а та ответила что-то через плечо, на своём родном языке, и, судя по тону, что-то нехорошее.

— Ладно, — сказала Олена, вытирая глаза платком. — Мы к соседям. За орехами.

— За чем?

— За кедровыми орехами, Дим. У Ерофеевой жены муж вернулся с леса. Шишку бил. Нам корзину обещали.

— Ты же не любишь щёлкать, — повернулся я к Иве.

— Я не люблю щёлкать одна, — ответила сестра и взяла Олену под руку.

Так я и стоял, засмотревшись, и не заметил, как ко мне подошёл Глав.

Он умел подходить так, что ты его не слышал. Я обернулся только тогда, когда он уже стоял в шаге и ждал.

— Дмитрий.

— Что-то случилось?

— Разговор есть, — он оглянулся по сторонам, — давай не на улице.

Мы поднялись на крыльцо. Я сел на верхнюю ступень, Глав встал рядом, опёршись плечом о столб, и посмотрел вслед девкам.

— Томмазо затосковал, — сказал он.

— По вдове? — предположил я.

— По Флоренции. Вдова при нём, — тут же ответил Глав. — Вдова как раз причина, по которой он ещё не сбежал. Но по вечерам он сидит и напоминает Леонардо, какое во Флоренции вино, какое солнце, какие женщины на площади… и как здесь холодно, темно и все ходят в шубах.

Я понял, что Глав пытался сказать. Что Томаззо капает на мозг Леонардо.

— И Леонардо слушает? — спросил я.

— Слушает и не спорит. Но сам понимаешь… — он пожал плечами.

Я немного помолчал.

Проблему я понял. Томмазо был литейщик и кулачный боец, простой парень с перебитым носом, и ему на чужбине было плохо, как всякому простому парню. Он тосковал и нужно было время, чтобы он привык к жизни на Руси.

Однако, кто знает, если рядом с Леонардо каждый вечер будет сидеть капать на мозг, то вдруг… рано или поздно он сорвётся.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Его здесь держат твои знания, Дмитрий. То, что ты ему показываешь. Станок, лесопилка… ты ему даешь, что он хочет, но если так посудить, то ему даешь по ложке, а ему надо ведром. Ему мало…

Он говорил правильно. Только я не собирался кормить его ведром.

То, что я знал, было моим капиталом. Единственным, если по-честному. Всё остальное, стены, пушки, стекло, серебро, выросло из этого капитала и без него не стоило ничего. И раздавать его… человеку, который в любой день может сесть на купеческий обоз и уехать в Любек… нет. Леонардо был гений, я это понимал лучше всех в этом мире. Гений, которому я расскажу всё, будет гением, которого захотят все. А если он уедет, то заберёт мои знания.

Значит, держать надо было не знаниями. Или не только ими.

— Чем держат человека? — спросил я, глядя во двор. — Если не золотом и не знанием.

— Страхом, — сказал Глав, — или семьёй.

— Страхом не хочу. Остаётся семья.

Глав кивнул. Он, похоже, к этому и вёл, но хотел, чтобы я дошёл сам.

— Женить, — сказал я.

— Женить, — тяжело вздохнув повторил Глав.

Тогда я задумался над тем, как это может выглядеть.

Кем был Леонардо во Флоренции? Бастардом нотариуса. Человеком без цеха, без права ставить своё имя на своей работе, без права наследовать отцу. Рисовал за Верроккьо, спал с чужой невестой, ходил по ночам по улицам, где его били. Место в мире… ниже подмастерья. Подмастерье хоть в цех мог вступить.

Кем он был здесь? Фряжским мастером на боярском дворе. Дом, стряпуха, тройное жалованье, работа, за которую ему в глаза смотрят с уважением, а не мимо. Но всё равно чужак. Тем более латинянин. Человек, у которого здесь нет ни одного корня, и если он завтра уедет, то никто, кроме меня, этого не заметит.

А если у него будет жена? Девку на ночь Томмазо себе и сам нашёл. Но это Томаззо, а я говорю о Леонардо Да Винчи! Поэтому тут нужна была жена и желательно из хорошего дома. Дочь боярского сына, дворянка, с роднёй, с приданым, с братьями и с отцом, который будет сидеть с ним за одним столом.

Тогда он от меня никуда не уедет, потому что уехать придётся от всего этого.

Одна загвоздка. Он католик.

Варлаам латинянина с православной девушкой не обвенчает. Ни за какие деньги. И заставить Леонардо перекреститься… я его немного знал. Он не из тех, кого ломают через колено. Сломается что-то другое.

Но Варлаам мне был должен. И должен крепко. А Леонардо, если у него появятся дети, перекрестить со временем удастся. Дети к земле привязывают крепче любой веры. Сначала он захочет, чтобы детей крестили здесь, потому что здесь они живут. Потом, чтобы их не дразнили латинскими выродками. Потом посмотрит на жену, которая плачет, и пойдёт к Варлааму сам.

— Глав, — сказал я. — У меня нет на это времени. Сможешь сам решить такой вопрос?

Он задумался.

— Думаю, да, — сказал он. — Но понадобится время. Деву из хорошего дома за латинянина отдать… это не корчму купить. Тут надо, чтобы отец захотел. А чтобы отец захотел, надо чтобы латинянин уже был кем-то. Не мастером у Строганова, а… кем-то своим. С именем.

— Год у нас есть?

— Не знаю. Пока он занят, есть. Поэтому я предлагаю пока дать Леонардо кое-что другое.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня, и я понял, о чём он.

— Тела.

— Тела, Дмитрий, найти легче и быстрее, чем жену, — ответил Глав.

(От авторов. Леонардо да Винчи действительно всю жизнь рвался к анатомии. В нашей истории он начнёт вскрывать тела в Милане и Флоренции с конца 1480-х, сделает, по его собственным словам, больше тридцати вскрытий и оставит сотни рисунков, среди которых будет и первое известное изображение червеобразного отростка слепой кишки, который мы зовём аппендиксом. Церковь на это смотрела косо, и на Леонардо, по слухам, доносили. Здесь же, в Александрийске, он получил этот шанс почти на два десятка лет раньше и по прямому распоряжению боярина.)