Чугун я обещал.
Со Строгановки в тот же вечер ушёл приказ. Пушки не лить, вместо них лить котлы и плиты. А ещё через день туда отправил Доброслава, следить за работой.
И Строгановка перевела производство на котлы.
Чугун, если кто не знает, тяжёл. Целая кухня выходила тяжелее «Рыси», но всё равно других путей не было. Железо в листах… его у меня не было и взять было негде. Ганза, как известно, металл на Русь не пускала с тех пор, как Менгден это придумал, и хоть Менгдена уже не было, привычка у ганзейцев осталась. Так что чугун, пусть дико тяжёлый, зато свой.
Первую кухню собрали через двенадцать дней.
Я велел запрячь её парой и гонять по площади у литейной, вокруг, час за часом, с полным котлом. Кашевара посадил из обозных, пожилого мужика. Накидали дров в ящик. Залили воды в котёл, крупы, соли… и поехали.
Первые полчаса всё было в порядке. Вторые тоже. На третьем мужик заорал, что горит, и я вскочил на сани. Оказалось, каша пригорала на дне, потому что он забыл мешать, засмотревшись на литейную. Я его обругал, велел мешать не переставая, и мы поехали дальше. В общем, вскоре пшённая каша с салом, без запаха гари, если не считать дна, была готова.
Я снял пробу, потом дал Богдану, потом кузнецам, которые собрались вокруг. Ели молча. Потом кто-то из кузнецов сказал, что в его деревне такой каши по праздникам не варят, и все заржали.
Сани, правда, после этого дня пришлось переделывать. Короб под топкой прогрел настил насквозь, и доски снизу потемнели. Глины я велел класть вдвое больше, а между глиной и настилом ещё и плиту. Стало тяжелее. Зато не сгорит.
Вместе с этим последовал следующий вопрос. И касался он самих саней.
Под настил, поперёк саней, я ставил железные оси. Кованые полосы в два пальца толщиной, и на концах у каждой гнёзда, в которые садятся полозья. Полоз крепится к оси железной скобой, на болте, а не на вязке. Настил лежит на осях, груз давит на оси, оси давят на полозья.
И ещё одно. Вязки на обычных санях держат полозья намертво, как одно целое. Мои оси позволяли полозьям чуть играть. На бугре один полоз шёл вверх, другой оставался внизу, и сани не выворачивало… они гнулись, как гнётся плечо, и шли дальше. Обычные сани на таком бугре трещали.
На Руси так никто не делал. Ни при мне, ни, насколько я помнил из прошлой жизни, потом. Но мне было на это плевать. Опыт саней с осями у меня уже был, и они отлично себя зарекомендовали.
Следующий пункт моей подготовительной работы были кузницы на санях.
Их я велел сделать десяток. И вот они, в отличие от кухонь, вышли не такими тяжёлыми, потому что чугуна там было мало.
Сани такие же, на осях. На них короб из досок, с глиняной подушкой на дне, а в коробе горн — обычный кузнечный горн, только маленький, выложенный кирпичом, с чугунным поддоном под уголья. Сбоку мехи, качать их можно с саней, стоя. Наковальня на дубовой колоде, а колода приболчена к настилу насквозь, чтобы не гуляла. Под наковальней ящик с инструментом, с клещами и молотками, с запасом подков и гвоздей. Уголь на отдельных санях следом, потому что угля кузница жрёт много, и вместе его не увезёшь.
Смысл был простой. В походе ломается всё и постоянно. Слетает подкова — коня надо перековать, иначе он захромает за день. Треснула ось — надо перековать ось. Сломался полоз, лопнула скоба, погнулась сабля, разошлось кольцо на кольчуге.
Кузница на санях подъезжала к сломанному, разжигала горн и чинила. На месте. Через час сани шли дальше. Без кузницы сломанное бросали или тащили до ближайшего города, где есть кузнец. А до ближайшего города в степи было… сколько там до Сарая? Вот именно…
Десять кузниц на тридцать тысяч войска — это мало, я понимал. Но на десять у меня хватало и кузнецов, и угля, и саней. Больше не выходило. Оставалось надеяться, что мужики будут ломать не всё сразу.
Григорию я тоже написал, но не для того, чтобы позвать его на войну, а чтобы он приехал в Александрийск на время моего отсутствия. А заодно привёз все буржуйки из Курмыша. Сколько там было, я не помнил. Десятка три или четыре, но в походе буржуйка — это жизнь. В шатре на десятерых, зимой… железная печка на ножках, топится чем угодно, хоть кизяком, хоть бурьяном, хоть соломой из обоза, хоть ломаными санями. Греет за час, весит правда много… всё-таки их тоже делали из чугуна. Но главное на лекарские шатры хватит, ну и себе одну поставлю.
Я велел отправлять всё, что есть. Отец ответит недели через три. И, зная отца, ответит коротко, вроде: «Отправил. С морозами всей семьёй будем!»
Я улыбнулся, поняв, что с собой он привезёт Глафиру и Ивана. Брат рос…
— «Сколько ему уже? — подумал я и сам не поверил своим подсчётам. По всему выходило, что Ивану уже девять лет, ведь он родился в 1463 году. — Боже, как быстро время летит!»
Но и это были не все мои приготовления. Очень важным пунктом был порох. Его я велел свозить весь в Москву.
Бочки везли в Кремль, в сухие клети под каменными сводами, за тройной охраной, и каждую дьяки записывали в тетрадь. Зернёный отдельно, мякоть отдельно, потому что зернёный сильнее втрое, и путать их у пушки… себе дороже.
Ядра и картечь лили на Строгановке между котлами. Гранаты снаряжали в Александрийске, под замком, и к сентябрю их вышло столько, что я велел строить второй погреб. То же касалось болтов для арбалетов. Их делали все, кто умел держать нож, даже дети, потому что оперить болт может и десятилетний. Наконечники ковали. Тетивы крутили.
Всё это было работой, которая не кончалась, и я перестал считать дни, которые неминуемо вели к началу войны.
В подготовке мне помогала Олена. И ей тоже было поручено одно важное дело.
Воск… то есть то, что мы называли воском и продавали как воск, а на деле выходило у нас из сала… но не суть.
Дело в том, что шатёр из простого полотна зимой спасал плохо. Ветер сквозь него дул, как через забор. Снег на нём тает от тепла изнутри и течёт по стенкам, а к утру полотно стоит колом.
Я показал Олене, что делать, и она поняла раньше, чем я договорил.
Полотно натягивали на рамы, ровно, чтобы не было складок. Рядом, на плите, в котле плавили смесь — стеариновый воск, тот, из которого свечи, и к нему на четверть простого сала, потому что чистый стеарин на морозе трескается, а с салом остаётся мягким. Горячую смесь лили на полотно и разгоняли деревянными лопатками, вдоль и поперёк, пока ткань не пропитывалась насквозь. Потом — и это было главное — по полотну проходили горячей чугунной плитой. Плиту грели на той же печи, брали клещами и вели по ткани, и воск под ней плавился и уходил внутрь, в самую нить, а лишнее стекало с края в жёлоб и шло обратно в котёл. Остывало полотно на раме. Снимали, когда оно становилось на ощупь как кожа.
Первый кусок я проверил сам. Натянул над кадкой, вылил сверху ведро воды. Вода собралась шариками и скатилась. Полотно снизу осталось сухим.
Второй кусок вынесли на ветер, и через него не дуло.
Тяжелее оно стало, конечно. Шатёр из такого полотна весил как полтора обычных. Зато он держал дождь и сможет справиться со снегом, а мороз ему был безразличен… я проверял в леднике — гнул, полотно не трескалось.
Олена поставила вдов на это дело, и амбар за литейной три недели пах горячим салом на весь Александрийск. Свечи она делать перестала. Я ей сказал, что после войны наверстаем, и она только кивнула… она понимала, что сейчас важнее.
Шили шатры на мою дружину, которая уже насчитывала более полутора тысяч человек. Большая часть из которых несли службу у Григория. Получалось, что у него воины проходили обучение, а потом уже как судьба ляжет. Некоторых Григорий, в которых, как он говорил был уверен, отправлял ко мне. И они несли службу в Александрийске.
А потом я показал ткань Алексею.
Привёз кусок, аршина три (1 аршин равен примерно 71,12 см) и расстелил у него на столе в горнице. Он потрогал, помял, понюхал. Потом взял со стола кувшин и плеснул. Вода скатилась, как с гуся.
