Всего на подворье сейчас находилось чуть больше ста пятидесяти сабель. Моя сотня, сотня Глава, и отнять те полсотни, что ушли с Лёвой.

Зачем мне столько воинов в мирной Москве, при живой княгине и запертых в порубе мятежниках? Да потому что я ещё не знал, чем всё это может обернуться. Думные бояре в порубе, их родня в цепях на дворах, четыре сотни сабель у двух дружин, которые Шуйский обложил, но не разоружил… и город, полный слухов. Такое может вспыхнуть через неделю после того, как все решили, что обошлось. Полторы сотни курмышских за своим забором в такие дни лишними не бывают.

— Ну? — спросил я, спрыгивая с седла. — Что в Москве говорят?

Глав не стал переспрашивать, о чём. Мы пошли к дому, и он рассказывал на ходу.

— Говорят много. Мои люди сейчас ходят повсюду… по торгу, по кабакам, по банным дням, по церковным папертям. — Я кивнул, и он продолжил. — Первым делом, что ты убил Тверского… это со вчерашнего утра, и уже стихает, потому что все знают про Окула. Сейчас я приказал рассказывать всем, что ты не убивал, а зарезали бояре. Также откуда-то призывы, что тебя следует отправить на плаху, а княгиню в монастырь. Я ищу откуда они исходят, но их немного и навредить нам не должны. — Я нахмурился. Такие слухи были опасны сами по себе. Но Глав дал понять, что это единичные случаи, и что он держит руку на пульсе. Так что я кивнул, чтобы он продолжал. — Третьим…

Он помолчал.

— Третьим, Дмитрий, идёт срам. Что Великая княгиня блудница, спит с безродным, мужа забыла, и что сына её, Ивана, ты вскоре изведёшь. Что ты её приворожил… это старая песня про колдовство, её просто вспомнили и подновили. Что митрополит вас покрывает. Бабы у колодцев плюются. Старики в бородах ворчат, что при Василии Васильевиче такого не было. Купцы половчее… те помалкивают, ждут, куда повернёт.

— Всё?

— Нет, — Глав чуть повернул голову. — Есть и другое. Молодёжь говорит иначе.

— Как?

— Дружинные парни, посадские, дворянские дети из тех, что помоложе, купеческие сыновья, они говорят так. Воевода Ахмата убил. Казань взял. Новгород взял. Ливонцев бил, из ямы половину Руси вытащил… и раз такой человек с княгиней, так это она себе лучшего выбрала, а не худшего. Что лучше свой Строганов в Кремле, чем литовский князь, которого сватали. Что Великий князь при таком отчиме шведа с немцами не побоится. У Никольских ворот один парень при мне сказал: «А ежели б она за Олельковича пошла, вы бы тоже плевались?» И ему никто не ответил. А ещё в кабаке у Мин девки пели… — он усмехнулся уголком рта, — песенку. Про воеводу и княгиню. Не срамную. Я не запомнил, но за столом в голос подпевали.

— Песенку… — повторил я.

— Так в основном молодёжь.

Я шёл и переваривал. Срам меня не удивил, к нему я был готов ещё с той секунды, когда Мария при боярах открыла рот. А вот песенка… песенка была новостью. Слух живёт, пока его пересказывают, а песню поют, и поют её не потому, что велели, а потому, что понравилась. Если девки в кабаке у Мин подпевали в голос, значит, в этой истории народ разглядел что-то, кроме срама. Воевода и княгиня. Как в сказке… из тех, которые я сам рассказывал детям по вечерам. Это было неожиданно и, пожалуй, полезно. Молодые становятся старыми, а старые… старые уходят.

— Ещё одно, — сказал Глав. — Про Ивана. Говорят, что Великий князь на тебя зол и тебя от себя отослал. Об этом дворня шепчет, а с дворни на посад ушло.

— Это правда.

— Знаю. Раз князь тебя отослал, стало быть, ты у него в опале, а раз в опале… значит, можно.

— Что можно?

— Всё, — ответил Глав просто. — Языком трепать. Ждать, что тебя уберут. Мыслить, кто следующий воевода. Такие слухи, боярин… это как первый снег для волков. По нему видно, куда идти.

Мы поднялись на крыльцо. В доме было прибрано и пусто… детей в Москве не было, они с Оленой в Александрийске, и от этого мне не хотелось засиживаться здесь.

Тем временем на стол поставили тарелки. Хлеб, холодная говядина, квас, пирог с рыбой.

Глав сел напротив.

Он дорассказывал за едой. Про то, что в трактирах у Мин люди ждут казни, как ярмарки. Что тверские бояре из свиты покойного пьют в посольской слободе и ругаются на Москву за то, что князя их погубили. Что Сулейман-бек сидит тихо, но его люди ходят по торгу и слушают.

Я жевал и думал. Мятежники в порубе, родня их под замком, и вся эта родня сейчас сидит по клетям, перепуганная, злая, и переговаривается между собой о том, чего нам с Холмским ни на какой дыбе не вытянуть.

Дыба заставляет говорить то, что хочет услышать палач. Соседняя лавка — заставляет говорить правду.

— Глав, — сказал я, отодвигая миску. — Нужно подсадить своих людей к родне мятежников. К тем, что Шуйский взял.

Он поднял глаз.

— Как?

— Просто. Поруб переполнен: тридцать бояр да их слуги. Места нет, потому вновь схваченных сажают, куда придётся. К родне, в те же клети. Ещё один боярский сын, взятый за длинный язык. Ещё один слуга, что не так посмотрел на стражу. Их приведут, бросят к остальным, и они там будут сидеть и слушать. Молчать, когда надо, и спрашивать, когда можно.

Глав помолчал, обдумывая.

— А кто ж их туда пропустит?

— Ты сначала людей найди, — ответил я. — Таких, что за своих сойдут. Чтобы речь была боярская, если к боярам, и холопская, если к слугам. Чтобы не выдал себя, когда его ночью в цепях пнут под рёбра. Чтобы умел слушать и задавать правильные вопросы… не «кто заговорщик», а «серебро-то где схоронил, а то придут описывать». Такие есть?

— Есть, — сказал он после паузы. — Двое точно… одного надо подумать.

— Вот и думай. Их должны привести битыми. С разбитой губой, в рваном кафтане, чтобы стража на глазах у сидельцев пнула под зад. Пусть один сутки молчит и злится в угол, а к нему сами полезут с расспросами. В клети всякий новый человек, это событие. А второй пусть плачет и просит передать весточку домой. Плачущему верят больше, чем злому.

— Сделаю.

Я отпил кваса, продолжил.

— Спрашивать надо не в лоб. Пусть говорят про своё. Про то, что придут описывать дворы, и куда серебро прятать. Кто из думных обещал заступиться и не заступился, кому писали в Тверь и в Литву. Бояре в цепях, Глав, любят вспоминать, кто им должен… а мне это и нужно.

— Понял.

— А с порубом ничего сложного нет. Поговоришь с Ратмиром, он сотник кремлёвской стражи, и кто в какую клеть попадает, решает он. И всё в Кремле устроит. Приведёт кого надо, куда надо, и ни одна собака не спросит.

Глав кивнул. Один раз, коротко, и мне этого хватило.

— Спать, — сказал я. — Завтра с утра у меня Сулейман-бек, а к ночи, если Бог даст, поруб.

— Бог даст, — согласился Глав, поднимаясь.

Мы разошлись по своим комнатам.

Тем же вечером я отправил в посольский приказ дружинника с грамоткой. Мол, боярин Строганов кланяется Сулейман-беку и просит пожаловать к нему на подворье завтра поутру для беседы, которую бек столь терпеливо ждал.

Дружинник вернулся через час. Бек будет.

Я лёг, не раздеваясь, и какое-то время лежал, слушая, как по двору ходит караул. В Александрийске в эту пору Олена уже задувала бы свечу, или Анфиса с Анютой просили бы ещё одну сказку…

Я закрыл глаза и не помню, когда уснул.

С утра стряпуха и двое холопов сбились с ног. Я велел накрыть в большой горнице, и накрыть так, чтобы восточный человек понял, что его ждали и о его вере помнили. Никакой свинины. Никакого вина на виду — кувшин стоял в соседней клети на случай, если бек сам заведёт об этом речь, как бывало. Баранина, зажаренная целыми кусками на углях, ещё шипела на блюде. Осетрина отварная, белая, с хреном. Каша из сарацинского пшена, которое Мин добывала для трактиров через астраханских купцов и которое здесь стоило, как перец. Пироги с рыбой, пироги с ягодой. Мёд в сотах. Орехи, изюм, сушёные абрикосы — это из прошлогодних даров самого бека, и я не без умысла поставил их на стол. Пить подали сбитень, квас, брусничную воду и просто холодную с погреба.