Мария понемногу успокоилась. А я поднялся к окну и стоял, глядя в темноту двора.

Ворота были затворены, решётки опущены. Караулы удвоены. По стенам через равные промежутки горели факелы, между ними постами ходили дозорные. Также я распорядился, через Воислава, чтобы у тайных ходов, про которые я знал, тоже встали курмышские. Ворота воротами, а мышиные норы в этих стенах имелись, и убегать через них умели не только княгини.

Кремль был заперт. И если убийца не ушёл до набата, он сидел сейчас где-то здесь, в этой каменной коробке, вместе с нами.

POV

Варлаам вышел от Анны Борисовны поздней ночью.

Разговор с княгиней достался ему трудно. Она то принималась плакать, то застывала лицом и глядела в стену, то начинала винить всех разом, себя первую и громче прочих. Он говорил ей положенные в такой час слова и сам слышал, как эти слова упираются в стену. Под конец она всё же затихла и дала себя перекрестить, а большего он и не рассчитывал добиться в первую ночь.

В Успенский собор он шёл распорядиться о теле покойного. Вернее, тело уже унесли давно, но его следовало обмыть, обрядить по княжескому чину, поставить чтецов над псалтырью до самого отпевания, и всякое из этих дел требовало его прямого слова.

Собор был стар. Ставлен ещё при Калите, полтора века назад. И он уже не раз говорил Великой княгине, что храм Божий можно было бы и перестроить. Но, к сожалению, казна была не бездонная. Война, потом дороги, сейчас начинается строительство Ивангорода… это и многое другое приводило к переносу сроков.

Варлаам перекрестился на образа, прошёл к алтарю… и тут из тени придела к нему шагнули.

Пятеро.

Все свои. Все из тех, кто год назад славил его избрание на митрополичий стол, кто целовал ему руку и клялся в сыновней любви. Сторонники его, как принято говорить, партии… да только сторонник и союзник, как Варлаам давно уяснил, это два сильно разных человека. Впереди стоял архимандрит Чудова монастыря Феогност. Чудов тут же, в Кремле, через площадь, и оттого архимандрит его всегда мнил себя при дворе своим человеком. За Феогностом протопоп соборный Никифор, ключарь Савватий, ризничий да соборный дьякон, жавшийся позади всех.

— Владыко, — Феогност поклонился. — Слышал ли, что нынче в палате было? При всём боярстве. Княгиня сама призналась… с кем ночи проводит.

— Слышал, — спокойно ответил Варлаам.

— Блудница на престоле сидит, владыко, — Никифор подался вперёд, и свеча в его руке качнулась. — Регентша над сыном-князем и надо всею землёю! А по Москве уже шепчутся, будто церковь грех этот собою покрывает. Будто ты покрываешь.

— Её надобно отстранить от регентства, — сказал Феогност. — Собором и думою вместе, покуда срам не пополз на всю Русь.

Варлаам дураком не был и сообразил быстро, что резкого ответа давать нельзя. Собор стоял тёмный, час был поздний, а лестницы на владычном дворе круты настолько, что поскользнуться на них можно и с чужой доброй помощью, о которой никто после не дознается. Времена нынче держались такие, что митрополиты, случалось, умирали удивительно вовремя для чьих-нибудь дел, и Варлаам знал об этом получше многих. Успел покопаться в истории этого места.

Он огладил бороду и спросил.

— А власть кому? Иван-то молод.

— Так Боярской думе! — ответил Феогност.

Ответ вылетел из архимандрита без единой запинки, будто он его наизусть учил. Так отвечают, когда ответ заготовлен загодя, и что-то подсказывало Варлааму — придуман он чужим умом.

И вот это было самое любопытное во всём ночном разговоре. Феогност честолюбив, спору нет, и Никифор обиды копит с самого собора, на котором Варлаама избрали, но сами, своим умом, эти пятеро сроду бы не решились подступать к митрополиту с этаким разговором.

— «Эки паршивцы, — подумал Варлаам. — Специально выбрали ночное время, потому как понимали, что я буду наиболее беззащитен именно сейчас… что из-за происходящего просто позабуду о собственной безопасности».

В уме и наблюдательности Варлааму не откажешь. И он видел, что убивать его ПОКА не собирались. Он был нужен. Тем не менее, рисковать он не собирался. Также Варлаам понимал, что убийцы… враги просто не могли рассчитывать на то, что Великая княгиня признается во грехе. А значит, план по привлечению церкви и смещению княгини придуман недавно.

Была мысль спросить кто надоумил… вернее вложил мысль про «блудницу», и «думу», но быстро понял, что его вопрос могу понять превратно.

Спешка, как Варлаам знал по долгой своей жизни, выдаёт человека вернее всякой исповеди. Поэтому он принял решение не торопиться.

Варлаам обвёл взглядом лица. Одно за другим, так, чтобы каждый успел этот взгляд на себе почувствовать. И понял, что надо быть хитрее — дать окружившим его людям подумать, что именно они склонили его на свою сторону.

— А вы думаете, это будет на пользу княжеству? — спросил он. — На пользу церкви? Дума… это три десятка родов, и у каждого своя правда и свой карман. Посади их у власти без Великого князя, и они через год друг друга грызть начнут, а через два позовут кто Литву, кто Орду каждый себе на подмогу. Мы это уже проходили, отцы. Забыли, как после смерти Ивана Васильевича было? Я вот не забыл.

— А грех, владыко? — тихо спросил Никифор. — Грех-то как же?

— Грех есть, — согласился Варлаам. — Княгиня согрешила, того я обелять не стану. Только сказано: не судите да не судимы будете. И ещё сказано: кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень. — Он помолчал и закончил сухо: — Что-то очереди из безгрешных я перед собой не вижу.

— Владыко, — голос Феогноста похолодел. — Так ты, стало быть, займёшь сторону княгини и…

— «Вот оно!» — понял Варлаам, вопрос, который может стать последним что он услышит этой ночью.

— Разумеется, нет, — тут же перебил Варлаам.

И, выдержав паузу, добавил:

— Я выступлю на Боярской думе.

Это разом сбавило градус. Пятеро переглянулись, в его словах они услышали то, что хотели услышать. Обещание. Началось обсуждение речи, однако, как бы не старался Варлаам, новых имён не услышал. И через целый час сложных обсуждений все разошлись. Причём Варлаам смог обвести всех вокруг пальца настолько, что пятерка покидала его с поклонами, с «благослови, владыко», честь по чести.

К себе, в митрополичьи палаты, Варлаам шёл медленно.

Годы брали своё и он прекрасно понимал, что сейчас прошёл по лезвию ножа. Его подкараулили. Ночью, впятером, в его же соборе… и это было горько осознавать. Не страшно, страху он за жизнь свою натерпелся ещё дьяконом, а именно горько.

В келье он зажёг свечу, взял малый пергамент и записал пять имён. После чего свернул трубочкой и спрятал в складках рясы, у самого тела.

Мысль при этом была простая и невесёлая. Он нынче своими глазами видел, как Дмитрий Григорьевич осматривает мёртвые тела: неспешно, по порядку, ничего не пропуская. Ежели что, эту записку он найдёт.

Варлаам криво усмехнулся сам себе. Вот до чего дожил митрополит всея Руси… грамотки на случай собственной смерти пишет.

Впрочем, это было на самый крайний случай. Потому что стоило наступить утру, и он вызовет своих… настоящих своих: владыку Сарского с Крутицкого подворья, архимандрита Симонова монастыря, протопопа Благовещенского. И тогда этих пятерых возьмут тихо и уведут в самые глубокие монастырские подвалы. Где с ними неторопливо, по-отечески, потолкуют, и узнают наконец, с чего это вдруг их головы посетили столь нехорошие мысли.

И главное — кто эти мысли туда посеял.

* * *

Через час ворота приоткрыли, чтобы пропустить конных. Во двор въехал Шуйский вместе с десятком дружинников. А среди них — вот уж кого я не ждал — Ива. Хотя быстро понял, что её приезд даже к лучшему. Ещё через десять минут тем же порядком прибыл Холмский со своими воинами.

Я вышел встречать лично. И не только из уважения — мне надо было, чтобы первый рассказ о ночных делах оба воеводы услышали от меня, а не от дворни по дороге.